О чем рассказали мертвые - Франклин Ариана - Страница 32

— Почему этот пес поганый отрезал детям веки?! — вопрошающе воскликнул Мансур.

— Не знаю… и знать не хочу, — сказала Аделия.

— Думаю, я могу ответить, — отозвался Симон.

Аделия не имела ни малейшего желания размышлять на эту тему. В Салерно все было куда проще: ей привозили на исследование трупы людей, погибших насильственной смертью или при странных обстоятельствах; свои соображения она излагала приемному отцу, тот передавал их властям, и трупы увозили. Иногда Аделия узнавала, что ее выводы привели к поимке убийцы — и преступника или преступницу настигла заслуженная кара. Однако теперь Аделия была впервые в жизни вовлечена в практический процесс ловли душегуба, и это не доставляло ей никакого удовольствия.

— Я полагаю, — сказал Симон, — на извращенный вкус негодяя, дети умирали слишком быстро. Отрезая веки, убийца добивался их посмертного внимания.

Аделия досадливо отвернулась к окошкам и смотрела, как в солнечных лучах танцует пыль.

— Если бы я встретил эту сволочь, то не раздумывал бы, что отрезать первым делом! — прорычал Мансур.

— Доктор, вы согласны с моей теорией насчет век? — не унимался Симон.

Аделия устало повернулась к нему:

— Извините, но подобные мысли я себе в голову не пускаю.

— Придется. Чтобы поймать убийцу, нам нужно восстановить ход его мыслей. То есть научиться думать, как он.

— Нет уж, увольте. Если желаете — займитесь этим сами. Вы лучше моего разбираетесь в оттенках чувств и более способны к тонкому анализу.

Симон опять вздохнул, но возражать не стал.

— Ладно, — сказал он, — давайте проанализируем то, что нам уже известно. Мансур, что скажете?

— До Петра здесь не было случаев брутальных детских смертей. Возможно, преступник переселился в Кембриджшир года полтора назад.

— По-вашему, он мог совершать жуткие деяния и раньше, только в другом месте?

— Шакал всегда шакал!

— Верно, — согласился Симон. — Однако не исключено, что наш убийца — свежий рекрут Вельзевула. И Петр был для него первой пробой. Теперь он вошел во вкус адского занятия и уже не остановится.

Аделия нахмурилась пуще прежнего. Слова Симона навели ее на мысль, что душегуб может оказаться юношей. Однако в голове до сих пор упрямо складывался образ немолодого человека, который ведает, что творит.

— А вы что думаете, доктор? — обратился к ней Симон, тоже вдруг озабоченный возрастом убийцы. — Может ли наш преступник быть желторотым подмастерьем сатаны?

— Ну, если погадать… — без особого энтузиазма начала Аделия, — то найдутся аргументы «за» и «против». По агрессивной жестокости — работа юноши. Но преступления продуманы и все концы аккуратно спрятаны в воду — и тут чувствуется зрелая рука. Он заманивает детей в безлюдные места. Возможно, чтобы никто не услышал вопли во время пыток. А крики и стоны — такая сладкая музыка для убийцы, что ему жалко вырезать жертвам язык. Вероятно, он растягивает себе удовольствие: губит детей медленно, несколько дней кряду. Правда, это не относится к Петру — он не был «просмакован», то есть был убит, можно сказать, второпях. — Аделия сделала паузу. Ее теория была ужасна. И почти не опиралась на факты. Однако салернка решила фантазировать дальше: — Да, очень вероятно, что похищенных детей не лишали жизни много дней. То есть преступник обладает неким извращенным терпением и любит наблюдать долгую агонию жертвы. Судя по тому, как хорошо сохранился труп последнего мальчика, я вполне допускаю, что его не добивали в течение нескольких недель. Однако процессы разложения зависят от такого количества причин, что я могу ошибаться.

Они помолчали. Симон отхлебнул пива, потом с досадой произнес:

— Ну вот, опять мы нисколько не продвинулись. Перед нами сорок семь паломников, и предстоит изучить, что делал каждый из них в ту ночь, после которой нашли три детских трупа. Придется написать жене, что мы безбожно задерживаемся.

— Не впадайте в отчаяние, — успокоила его Аделия. — Кстати, сегодня в разговоре со мной Дина выдвинула любопытную версию: убийства есть часть заговора с целью очернить еврейский народ.

— О нет, тут несчастная, похоже, заблуждается, — возразил Симон. — Преступник очень рад спихнуть ответственность на евреев, но убивает он ради собственного удовольствия.

— Согласна, — сказала Аделия. — Форма убийства указывает на ожесточение скорее половое, чем расовое.

Врачевательница замолчала. Себе она поклялась не углубляться в мысли преступника, однако обстоятельства заставляли нарушать данное себе слово.

— Итак, он делал это ради услады, — пересилив себя, продолжила она. — Но! В случае с Петром он подумал: почему бы не добавить к приятному «полезное»? И подбросил труп на лужайку Хаима, чтоб подгадить евреям? И почему бы не свалить вину на вечных козлов отпущения?

— Если убийца думал именно так, — начал Мансур, — то действительность превзошла его ожидания. Ни малейшего подозрения не пало на настоящего преступника. А евреям сказали: «Прощайте!» — Мансур выразительно резанул пальцем по своей шее.

— Да, — поддержала его Аделия, — евреям указали на дверь: «Прощайте, надеемся больше не увидеться!» Народный гнев против иудеев был частью плана этого негодяя. Однако почему он подбросил труп именно Хаиму? Можно было выбрать двор или сад любого другого кембриджского еврея. В тот вечер почти все ушли на свадьбу Дины. Дома осталась только прислуга. Если предположить, что преступник был в лодке, ему было бы даже удобнее подбросить труп к дому старика Вениамина — тот стоит много ближе к реке. Но он тащит труп на хорошо освещенную лужайку Хаима, где поблизости толпы гостей! Разве не странно?..

— Так-так, — ободряюще произнес Симон, — продолжайте, продолжайте!

— Однако риск оправдался. Евреям приписали распятие мальчика, обезумевшая толпа пошла громить жидов и повесила Хаима, самого крупного богача и заимодавца в Кембридже, а то и во всей стране. В разгар беспорядков очень удачно сгорела крепостная башня, в которой хранились данные Хаиму долговые расписки.

— Вы хотите сказать, преступник был должником Хаима?! — воскликнул Симон. — То есть он хотел не столько евреям досадить, сколько имел простой шкурный интерес уничтожить ростовщика и свои долговые расписки? Но как он мог предугадать, что гнев толпы обрушится на Хаима, которого убьют, а башню сожгут?

— Это еще одна причина, почему я не представляю в роли детоубийцы человека молодого, горячего и неопытного! — сказала Аделия.

Мансур с горящими глазами вставил:

— Этот пес не только предвидел! Он контролировал события! Был в толпе и подначивал окружающих: «Смерть жидам! Смерть Хаиму! Смерть ростовщикам! Друзья, айда в крепость! Сожжем поганые расписки! Хватайте факелы — и вперед! С нами Бог!»

На выкрики Мансура в комнату заглянул удивленный Ульф. Аделия махнула рукой и велела мальчику идти спать.

— Почему вы все время говорите на заморской абракадабре? — спросил мальчик.

— Чтоб ты, проказник, меньше подслушивал! — строго сказала Аделия. — Ну, ступай!

— Вы по-прежнему думаете, что это не евреи убили Петра и остальных ребят? — не унимался Ульф.

— Нет, евреи тут ни при чем. — После того как Ульф показал ей сточную трубу под причалом Хаима и на многое открыл глаза, Аделия относилась к нему с уважением и даже снизошла до объяснений: — Свадебные гости нашли Петра на лужайке перед домом Хаима уже мертвым. Кто-то нарочно подбросил труп, чтобы повесить на них страшную вину. Евреи испугались и бросили покойника в канализацию, чтоб отвести подозрения.

— Ушлые! — презрительно фыркнул Ульф. — Кто же его убил?

— Вот этого мы пока не знаем, — сказала Аделия. — Желавший свалить вину на Хаима, возможно, один из его должников. Ладно, иди спать.

Симон жестом задержал мальчика и сказал ему:

— Обещаю, что мы докопаемся до правды и выведем преступника на чистую воду. — Затем Симон обратился к Аделии: — Послушайте, Ульф — смышленый малец. И уже один раз помог. Вы не против, если он немного пошпионит для нас?