Икар - Сосновская Надежда Андреевна - Страница 21

— Итак, мы имеем множественные огнестрельные ранения. Первая рана — справа в области таза. Вторая — в правом бедре. Третья — в левом коленном суставе. В бедре мы имеем перелом. Поставим восстановительную пластину. Ничего необычного, мы все делали это раньше. Ранение в область таза потенциально угрожает жизни пациента. Мы имеем сочетанный перелом верхней ветви с захватом подвздошного крыла. Пуля угодила в средний таз и не только повредила кости — она еще много чего там натворила. Самое скверное — это разрыв мочевого пузыря, и тут мы имеем профузное кровотечение. Первым делом поработаем здесь, потому что, честно говоря, я не знаю, переживет ли это наш пациент, так зачем тратить силы на все остальное? Что касается колена, то здесь мы имеем кондулярный перелом левой берцовой кости. Если он выкарабкается, произведем здесь такую же реконструкцию, как в тазобедренном суставе, с помощью пластин и спиц. Все готовы?

Все были готовы.

Первичная операция длилась восемь часов и сорок минут.

Сначала изготовили наружный фиксатор для таза. Он был похож на старинный строительный конструктор — сложное нагромождение трубок, сочленений и скоб. Устройство предназначалось для того, чтобы приподнять таз и не дать ему развалиться на куски. Главная функция фиксатора заключалась в том, чтобы обеспечить необходимое пространство для операции на мочевом пузыре. Если наружный фиксатор свою задачу не выполнит, пациент погибнет.

Группа медиков, колдующая над пациентом, выглядела поразительно свободно и даже беспечно. Врачи и сестры трудились и болтали обо всем на свете. Кто-то спрашивал, как с нападением у «Редскинз»; кто-то интересовался сексуальной ориентацией ортопедической медсестры, которая на данной операции не присутствовала; кто-то жаловался на новый автомат в кафетерии — все соглашались с тем, что машина вместо кофе выдает пойло, напоминающее смесь мела с мочой. Этот этап хирургического вмешательства ничем не отличался от того, как плотник изготавливает стеллаж. Все делалось уверенно, умело, чисто механически, безошибочно. Здесь не было места для науки и инициативы. Как только принималось решение, люди брались за работу и эмоций проявляли не больше, чем при склейке разбитого фарфорового блюдца. И гордились тем, как незаметно им удавалось соединить осколки.

Когда наружный фиксатор был собран и готов, место у операционного стола занял хирург-уролог, доктор Хат. В местном медицинском сообществе он был не самой популярной фигурой. Оперируя, он любил поучать, словно читал лекции, и за глаза его прозвали «доктор Хват». Несколько месяцев назад он запатентовал собственную технику наложения швов. Теперь ни один хирург в стране не имел права использовать этот метод, не отстегнув приличные авторские за каждую операцию. В результате доктор Хват еще сильнее задрал нос — он купил себе новенький «феррари» и загородный дом с шестью спальнями на побережье Мэриленда. При всем том руки его работали плавно и споро, и, хотя он болтал не закрывая рта, взгляд у него был ровный, уверенный. Через каких-то два с половиной часа доктор Хат повернулся к пациенту спиной и объявил:

— Все в лучшем виде. Заживать будет примерно неделю, потом мы можем произвести открытую редукцию и внутреннюю фиксацию. Этому малому дико повезло, что я оказался в городе.

Не добавив больше ни слова, он вышел из операционной. Итак, на данный момент брюшную полость и мочевой пузырь можно было считать целыми и стабильными.

Настало время вернуться к операционному столу доктору Соломону, хирургу-ортопеду. Он приступил к реконструкции бедра.

Пуля сильно разрушила кость. Сначала доктор Соломон думал, что придется производить трансплантацию, но все же в области вертлужной впадины структура сохранилась относительно неплохо, и в итоге решили остановиться на комбинации пластинок и спиц.

До того как Соломон поступил в медицинский, он мечтал стать архитектором. У него хорошо было развито пространственное воображение, и, кроме того, он умел думать о том, как все на свете устроено и как работает. Когда он смотрел на какой-либо объект, его сознание как бы заглядывало под поверхность; он сосредоточивался на структуре и многое представлял в виде чертежей. Отчасти это можно было назвать мышлением в духе Платона — чаще доктор Соломон видел то, как вещь работает, а не ее саму, и это не только помогало ему концентрировать внимание во время операции, но и придавало его действиям высокую объективность. Это позволяло ему отвлекаться от человеческого фактора и фокусировать внимание на той структуре, с которой он работал. И вот, пока он вершил процесс «ремонта» этого почти разрушенного бедра, его глаза видели не ткани, которые он рассекал, и не кость, которую он дробил и восстанавливал. Вместо этого он видел точный, четко изображенный архитектурный план человеческого тела.

Держа в сознании этот план, он просверлил два отверстия в головке бедренной кости, ввел в эти отверстия две спицы и присоединил с их помощью восстановительную пластину, которая накрыла собой всю область перелома. Когда пластина окончательно встала на место, доктор Соломон поднял голову и увидел восхищенные взгляды коллег. Чертеж в его сознании растаял, в мышление вторглась реальность, и он увидел лежащего на столе пациента. Он задумался о том, что это была за стычка, что за стрельба, попытался представить себе сценарий событий, которые могли привести к таким травмам, но поскорее выбросил эти мысли из головы. Сейчас не время было думать о пациенте как о личности. Настала пора браться за восстановление левого коленного сустава.

Несмотря на то что доктор Соломон оперировал уже почти на протяжении двенадцати часов, ни физически, ни морально он не устал. И вот, начертав в сознании чертеж нового участка тела пациента, он снова принялся сверлить. На этот раз он работал с дистальным концом бедренной кости, входящей вместе с берцовой в сустав. Когда это было сделано, в отверстия ввели спицы и наложили еще одну восстановительную пластину.

В шесть часов тридцать пять минут утра операционная бригада закончила работу.

Одна из медсестер была вынуждена сразу же перейти в другую операционную. Во время семейной ссоры пуля повредила спинной мозг четырнадцатилетней девочки. Врачи еще не знали, ушиблен спинной мозг или порван. Если имел место ушиб, то шансы на полное выздоровление были неплохими. При разрыве девочка больше никогда не сможет ходить.

Одному молодому врачу только и хватило сил на то, чтобы доплестись до первого стула в больничном коридоре. Он рухнул на него, вытянул ноги и мгновенно уснул.

Выйдя из операционной, доктор Соломон первым делом направился в кафетерий, сунул семьдесят пять центов в щель кофейного автомата, получил пластиковый стакан мерзопакостного горького пойла, а потом вышел из служебного входа, сел на ступеньку больничного крыльца и закурил сигарету. Через пятнадцать минут, докурив вторую сигарету, он устало поднялся и направился к своей машине. К этому времени ему уже успели сообщить, что, если пациент проживет ближайшую неделю (в лучшем случае шансы составляли пятьдесят на пятьдесят) и мочевой пузырь благополучно заживет, доктор Хат, как он и объявил, произведет открытую редукцию и внутреннюю фиксацию пузыря, и тогда он, доктор Соломон, вернется вместе с пациентом в операционную для торжественного «ремонта» таза. Это означало, что пациент будет разобран, как головоломка, дабы медики могли удостовериться, что с костной структурой у него все в порядке. После этого внутрь мочевого пузыря на время будет введен баллон-катетер, и еще несколько дней пациент будет находиться под наблюдением докторов, пока у него не стабилизируется гемодинамика. Потом его на вертолете отвезут в Нью-Йорк, в больницу частной хирургии, и там им займется его личный хирург-ортопед.

Доктор Соломон понимал, что после этого он больше никогда не увидит своего пациента, никогда не узнает, как сложится жизнь человека в дальнейшем. Это не так уж сильно огорчало врача. Он свою работу сделал. А если этот человек выживет, то ближайшие шесть, а то и двенадцать месяцев его жизни будут представлять собой одно, и только одно, — боль. Гарольда Соломона мало интересовала боль. Он предпочитал сдержанную, подчеркнутую стерильность операционной долгим мукам восстановительного периода. Нет, его работа была практически закончена, завершалось и его участие в судьбе пациента. Но, не дойдя всего ста пятидесяти футов до машины, он вдруг остановился и быстро вернулся в больницу. Подошел к киоску с прессой и купил утреннюю газету. Скорее всего, ему не суждено было узнать о будущем этого пациента, но он решил узнать о его прошлом. Он хотел узнать о том, что чуть было не погубило Джека Келлера. По крайней мере, перед тем как вернуться в свой уютный дом с тремя спальнями, маленьким кирпичным патио на заднем дворе, туалетом, где то и дело протекал бачок, занудой соседом и своей невестой, которая, конечно же, будет недовольна тем, что его опять не было дома всю ночь, — так вот, перед тем как туда вернуться, доктор Соломон пожелал узнать, чью жизнь он так старательно спасал.