Галина. История жизни - Вишневская Галина Павловна - Страница 123

Пора выходить. Давайте присядем все перед дорогой по русскому обычаю…

Ну, с Богом!

Шесть часов утра, во дворе ни души. Мы рассаживаемся в машины и, наконец, двигаемся. Прощайте, Василий Иванович, померещившийся мне или настоящий! Через несколько часов меня здесь уже не будет, и ни одна подобная тварь не посмеет так бесцеремонно войти в мой дом…

Но что это? Почему мы подъезжаем к Большому театру?

— Куда вы едете? Нам же совсем в другую сторону! Шофер обернулся, улыбаясь:

— Да ваши друзья попросили провезти вас мимо театра, сказали, что вам приятно будет.

— Спасибо! Но не останавливайтесь, езжайте быстрее!

Сколько же я уношу в своем сердце обиды, если вот сейчас не повернула головы в твою сторону. 26 июля 1974 года… Дальше отсюда, дальше…

Как пустынна Москва в этот ранний час. До сих пор не могу поверить, что нас выпускают… А вдруг в последний момент запретят, вернут обратно? Почему так долго едем? Скорее бы Шереметьево… Рядом со мной заплаканная подруга — сколько уже дней она не отходит от меня…

— Галюня, я не хотела говорить тебе, но все же решилась… Ханаев умер — в 12 часов его сегодня хоронят.

Как странно, что именно сейчас настигает меня известие о смерти старого друга. Будто напутствие мне вослед, напоминание о начале моего пути, когда знаменитый русский артист с такой бескорыстной добротой и душевной щедростью поддержал меня, бесшабашную и глупую тогда девчонку.

— Ну, что же ты мне раньше не сказала?

— Не хотела волновать тебя. Столько всего на тебя навалилось.

— Так обещай мне, что немедленно с аэродрома поедешь в Москву, купишь цветы и отвезешь их Никандру Сергеевичу. Успеешь?

— Успею.

— И скажи ему, Васюня, что это от меня. Обещаешь?

— Обещаю.

Вот и Шереметьево. Кто-то открыл бутылки шампанского.

— Галина Павловна, посошок на дорогу! Приезжайте поскорее… Как же мы без вас?

Как сквозь размытое стекло я вижу расстроенные лица моих верных поклонников. Сколько лет они ходили меня слушать, восхищались мной, и вот теперь я ухожу из их жизни.

— Спасибо за все, милые, дорогие… Прощайте!

Моя подруга почему-то стала вытирать мне платком лицо… Пора идти… Паспортный контроль. «Только бы не остановили!» — «Проходите!» Слава Богу! Скорее, скорее!

Наконец мы в самолете, в своих креслах. Боже мой, почему так долго мы не двигаемся? С появлением каждого нового пассажира мне кажется, что пришли за нами, что прикажут сейчас нам выйти из самолета. Что тогда будет? Ведь нас встречает в Париже Слава, и пройдет несколько часов, пока я смогу дать ему знать, что мы не вылетели… что нас вывели уже из самолета… Привязанная ремнями к креслу, окаменев от страшного напряжения, я чувствую, что еще несколько минут — и не выдержит сердце. Закрываю глаза и начинаю считать секунды, минуты… Наконец-то закрылись плотно двери… Но нет, еще рано радоваться, их так же легко могут и раскрыть и вывести нас вон…

Но вот дрогнули шасси, и мы выруливаем на взлетную дорожку… Самолет набирает скорость, быстрее, быстрее, быстрее… и наконец отрывается от земли…

— Мама! Мама! Что ты говоришь! Перестань плакать! Перестань, слышишь!

Только теперь я понимаю, что из глаз моих потоком льются слезы. Еще несколько минут тому назад у моих детей были такие счастливые лица, а сейчас в их глазах испуг и тревога. Я не хочу, чтоб они видели мои слезы. Стараясь сдержать рыданья, приникнув лицом к окну, я смотрю, как широкой черной лентой бежит из-под ног моих моя земля… и я уношусь в небо все выше, выше…

И чем дальше я отрываюсь от нее, тем причудливее меняет она цвет и очертания под пробивающимися к ней лучами солнца. И вдруг, словно омытая весенним ливнем, превращается она в ярко-изумрудный луг, покрывается какими-то фантастическими цветами… И мне кажется, что бежит по нему девочка в белом платьице в горошек, с красной ленточкой в волосах… Вот она оторвалась от земли и уже летит по воздуху, протянув ко мне руки: «Вернись!.. Верни-и-ись!»

Да ведь это же я — Галька-артистка! Господи, помоги, дай силы, спаси и помилуй!

— Проща-а-ай!..

Детская фигурка становится все меньше и меньше, превращается в совсем маленькую точку… потом исчезает. Очертания земли сливаются в бесформенную, бесцветную массу, и белые облака словно саваном закрывают ее.

Приложения

I

Ред Хауз, Олдборо, Саффолк

4 декабря 1961

Дорогой господин Степанов,

пожалуйста, извините меня за то, что беспокою Вас в связи с предстоящей поездкой госпожи Галины Вишневской на Фестиваль в Ковентри в мае 1962 года, где она должна петь сольную партию сопрано в первом исполнении моего нового сочинения «Военный реквием».

Я был очень огорчен, узнав о письме господина Шашкина, директора Госконцерта, директору Фестиваля в Ковентри, в котором он указывает, что визит г-жи Вишневской, к сожалению, не сможет состояться. Могу ли я попросить Вас пересмотреть это решение? Этот «Реквием» — пожалуй, самое важное из всего, что я до сих пор написал; а ведущая в нем партия сопрано с самого начала была задумана для Галины Вишневской. Слушая ее пение в Англии прошлым летом, я понял, что именно она обладает голосом, музыкальностью и темпераментом, которых я искал. С тех пор, во время работы над моим сочинением, я все время, строя каждую отдельную музыкальную фразу, имел ее в виду.

Я уверен, что Вы поймете, как трудно было бы в данном случае заменить госпожу Вишневскую, — потому-то я пишу Вам лично и прошу Вас пересмотреть это решение.

С наилучшими пожеланиями Ваш:

Господину В. Степанову

Министерство культуры

ул. Куйбышева, 15

Москва

Театр Ла Скала

Художественный директор

Милан, 20 марта 1965

Дорогая Галина,

пользуюсь поездкой в Москву нашего приятеля Ольдани, чтобы передать Вам мой самый сердечный и нежный привет и сказать, что всегда о Вас вспоминаю.

Очень хотел бы знать, как продвигается Ваша работа над Донной Анной и считаете ли Вы, что эта роль Вас удовлетворяет и что Вы захотите ее исполнить, если примерно между 15 марта и 20 апреля 1966 года мы поставим «Дон Жуана» в театре Ла Скала с Гяуровым в главной роли.

В этом случае я хотел бы объединить итальянские и славянские голоса, избегнув моцартовских исполнителей австрийско-немецкой школы. Хотя последние и обладают огромными достоинствами, их голоса плохо соединяются с голосами итальянской школы, которые так любил Моцарт. Как для премьеры «Свадьбы Фигаро», так и для премьеры «Дон Жуана» он сам пожелал, чтобы вся труппа состояла из итальянских певцов.

Что касается других опер, о которых мы говорили («Адриенна Лекуврер» и «Манон»), которые мы предполагаем поставить между 16 апреля и 20 мая, мы еще не в состоянии дать Вам окончательный ответ. Мы должны сначала выяснить, удастся ли нам составить труппы, способные спеть эти спектакли на исключительно высоком уровне.

Меня лично интересует, пели ли Вы когда-нибудь в «Фаусте» Гуно. В старые добрые времена в ней пели в Италии такие певицы, как Рената Тебальди, а не легкие лирические сопрано, как это принято сейчас почти во всех театрах мира.

Буду очень рад, если Вы иногда будете сообщать мне что-то о своей работе, и прошу Вас передать мой сердечный привет Вашему мужу.