Кракен - Мьевиль Чайна - Страница 72

«Дейн не смог бы туда пройти, — предупредил Вати. — Его бы узнали. Но тебя не знают. Возможно, слышали твое имя, если держат ушки на макушке. Но в лицо не видели». — «Некоторым случалось», — «И то верно», — «Кое-кто мог говорить с Госсом и Сабби», — «Не исключено», — «Где они вообще?» — «Понятия не имею».

Политический расклад в потайном Лондоне способствовал сложным взаимоотношениям. Ускоренный курс реальной теологии приводил к тому, что убийца собратьев с Белтвея [69]мог обмениваться шутками с кем-нибудь из почитателей Мансура Элохима, но игнорировать близнецов из Церкви Христа Симбиота. Однако, по мере возможности, в тех местах, куда являлся Билли, предпочитали оставлять свои верования за дверью. Таким был «Сайгон», как гласила вывеска над дверью одного из убежищ.

Закон или, может, загон — или «Сайгон», совмещающий эти два понятия, — но лучше не вести себя как идиот. Во все заведения Билли входил осторожно, с накладными усами. Даже не будь Вати занят поисками Дейна и поддержкой своих товарищей, он не смог бы войти вместе с Билли. Фамильярам доступ туда запрещался, у входа висела табличка НЕ ПРОНОСИТЬ КУКОЛ, — Билли не стал бы рисковать. Фигурки запретили после начала стачки. Мир чародеев был совершенно мелкобуржуазным. Колдуны проводили свой внезапно образовавшийся досуг, ругая на все лады фамильяров, и не желали, чтобы их подслушивал профсоюзный организатор.

Билли дважды отказывали в помощи, стоило ему заикнуться о небольшой сумме, которую он мог предложить. «Ангелы памяти? — переспросила одна старуха. — Чего это ради? Сейчас? Когда они повсюду расхаживают?» Билли проигрывал в уме мысли об ограблении банка, но внезапно возникла совсем иная идея. Он вернулся туда, где видел ключ, впечатанный в щебень с гудроном, и когда в дорожном движении образовалась пауза, выковырял его из мостовой. Выпрямившись, Билли слегка покачался, наконец пришел в равновесие и затем наскоро поел в подвальном ресторанчике. Там он обследовал измазанный дегтем ключ: пустячная вещица, отягощенная смыслом. Размышления в этом ключепомогли ему воспользоваться преимуществами места. На пути к туалетам, в стенной нише, Билли увидел электрическую лампочку, покоившуюся на сковороде. Она была настолько яйцевидной, настолько визуально-каламбурной, что у него захватило дух. Пришлось взять лампочку, уступая потребности в краже, одновременно и бессмысленной, и могучей.

Явившись по следующему адресу в списке устроителей контактов, в бар на Хаммерсмит-стрит, Билли сказал встретившему его молодому человеку:

— Я могу заплатить. Передайте эту штуковину в нужные руки, он откроет дорогу. — Билли протянул ключ, потом лампу. — И вот еще: я не знаю, что именно здесь вызревает, но кое-кто мог бы это высидеть.

Глава 50

— Варди совсем спятил, — заметила Коллингсвуд.

Их многоученый шахтер-визионер появлялся в офисе и исчезал из него согласно какому-то неистовому графику, носился туда-сюда с папкой — всегда разной, — полной имен, телефонов и адресов.

— Да ладно, — сказал Бэрон. — Знаете ведь, как это бывает. Придется предоставить голову Варди в полное его распоряжение.

Он помедлил. Коллеги профессора очень давно, а может и никогда, не видели у него такого рвения. Приходя на работу, они обнаруживали невразумительные записки, где говорилось о беседах, проведенных им самолично — либо с подозреваемыми, либо с теми, кого в ПСФС не могли с уверенностью идентифицировать. Его поведение изменилось, как и у всех, из-за надвигающейся катастрофы, этого запоздалого разбойничьего миллениума.

— Где он сейчас? — с жалобной ноткой в голосе спросил Бэрон.

Коллингсвуд пожала плечами и, прищурившись, глянула на него. Она сидела, задрав ноги, и играла в видеоигру. Ее шумливый персонаж уклонялся от издававших электронное рычание зверюг, пытавшихся его сожрать. В сущности, Коллингсвуд, поглощенная разговором, не управляла им, заколдовав джойстик так, чтобы персонаж сам проходил текущий уровень.

— Без понятия, — ответила она. — Насколько я смогла расшифровать его долбаные каракули, он хочет разыскать стукача из старой команды Гризамента — то ли некрика, то ли пирика, хрен его знает. Как вы думаете, он хоть чуточку представляет, что ищет?

— Нет. Но уж он найдет, готов поспорить. Насколько я знаю, в городе появились фермеры-оружейники.

— Я вам уже говорила. И они, и все другие. Все лучшие — в гости к нам, босс. — Коллингсвуд указала на лежавшие перед ней донесения.

— Что за гости?

Это спросил Варди, вернувшийся с охапкой бумаг.

— Почти вовремя, — сказал Бэрон. — Я уже думал, не бросили ли вы нас.

— Значит, насчет фермеров правда?

— Вы что-нибудь выяснили сейчас?

— Если правда, — сказала Коллингсвуд и откинулась на стуле, чтобы смотреть Варди в лицо; персонаж на экране продолжал свои похождения, — вы не испугаетесь?

Он задрал бровь.

— Я много чего боюсь.

— Серьезно?

— Сект-убийц у нас с избытком.

— Это точно.

Членам некоторых из таких сект Коллингсвуд и самой доводилось прихватывать. Сестры Виселицы, Ню-Потрошители, теологи ницшеанского китча. Они походили на самых грубых читателей Колина Уилсона [70], де Сада и Сотоса, поклонников жанра банальной «трансгрессии», вывернутого наизнанку морализма. Прославляя то, что неизвестно почему именовали «волей», они поносили человечество — «стадо баранов» — и славили убийство. Заурядность этих сектантов не означала, что они не представляют опасности, не совершают зверств во славу, кому бы они там ни совершали жертвоприношение — лавкрафтианскому божеству или индийской Кали. Даже когда они вас убивали, вы не переставали их презирать.

— Эти — совсем не то, что знакомое нам отребье, — сказал Варди. — Наемниками их можно назвать только условно. Смысл существования оружия — не убийство, а само оружие. Поначалу это сильно отдавало язычеством.

— Не позволите вставить словечко старику? — попросил Бэрон. — Простите, что вмешиваюсь…

Варди и Коллингсвуд смотрели друг на друга, пока девушка не ухмыльнулась.

— Вы с кем-нибудь из них встречались? — спросила она у Варди.

— Так вы против? — сказал Бэрон.

— Они заболели, босс, когда-то давно, — объяснила Коллингсвуд. — Но я так и не смогла разобраться, что вообще за тема с этими их пушками.

На их праплемя напала тайная болезнь, отравлявшая им жизнь. Все, к чему бы они ни прикоснулись, оживало и пускалось вскачь: столы лягались, стулья брыкались, книги танцевали, неодушевленные предметы вели себя неистово и встревоженно, будто новорожденные. Мидас не мог съесть бутерброд из золота, и точно так же все эти векторы, Лайфозные Мэри [71], не могли съесть бутерброд с сыром, все составляющие которого вдруг испытывали непреодолимую тягу метаться туда-сюда.

— Это была мутация, —сказал Варди. Он произнес это осторожно и с нейтральным отвращением. — Адаптивная мутация.

— Это плохо? — спросила Коллингсвуд, увидев, как изменилось его лицо.

— Плохо для кого? Очевидно, мутация спасает.

Возможно, это случилось из-за тщательного ухода, которого требовали кремневые ружья, суетливые животные, плюющиеся свинцом; возможно, из-за подавляемого недовольства жизнью. Так или иначе, их огнестрельное оружие оживало теперь в более спокойной, не столь энергичной манере — любое средство уничтожения, попадавшее им в руки, становилось самовоспроизводящейся машиной.

— Пули — это оружейные яйца, — пояснила Коллингсвуд Бэрону, не сводя глаз с Варди.

Фермеры сдавливали священных металлических животных ради ускоренного созревания, оплодотворяли их путем продувки кордитом, заставляли откладывать яйца, искали теплые места, полные питательных веществ, прятали оружейных младенцев глубоко в костяных клетках, пока те не вылуплялись.