Старый патагонский экспресс - Теру Пол - Страница 58

А на подъезде к Сан-Хосе он и вовсе пришел в полный восторг и воскликнул:

— Смотрите! Это же наш водопровод!

Глава 11. Тихоокеанская железная дорога: поезд на 10:00 до Пунтаренаса

Однажды утром после визита в Лимон я прогуливался по улице Сан-Хосе и встретил капитана Рагглеса, удалявшегося от своего отеля с чемоданами в обеих руках. Он сказал, что не уезжает из города, а просто хочет сменить отель. Дело в том, что накануне вечером — и впервые за все его пребывание в Сан-Хосе — он попытался провести к себе в комнату девушку. Но управляющий развернул ее прямо с порога. Что больше всего взбесило Энди, это заявление управляющего о том, что он должен «держать марку». И Энди немедленно выписался.

— И я отправился куда глаза глядят, — продолжал Энди. — Это отличная идея. Там, куда я направляюсь, вы сможете провести к себе в комнату кого угодно, и никто слова не скажет.

— Как-никак вам тоже необходимо держать марку.

— И еще как! Я давно придерживаюсь правила не задерживаться в таком отеле, в который нельзя провести к себе в комнату негра о двух головах.

Я проводил его до нового отеля. Это было убогое здание в квартале красных фонарей, облюбованное панамскими моряками. В вестибюле были свалены чьи-то спортивные сумки, весьма внушительных размеров, но самый внушительный вид был у того, кто лишь отдаленно напоминал спортивную сумку и ошивался возле стойки портье. Это был Диббс, подкреплявшийся бананом. Какой все-таки тесный наш мир!

— Только этого не хватало, — вырвалось у Энди. Диббс заметил наше появление.

— Долбаный цыпленок, — буркнул он и снова занялся бананом. С течением дня Энди все заметнее падал духом. Каждый раз, столкнувшись со мной, он начинал жаловаться:

— Я на дух не выношу это место. Сам не знаю, в чем тут причина, но ничего не могу с этим поделать. Я поселился в таком отеле, куда разрешают водить шлюх. И попросил самую тихую комнату. Они отвели меня в ту, что выходит окнами на улицу. Там окна во всю стену, они постоянно распахнуты настежь, и весь уличный шум, выхлопные газы и вонь — все у меня в комнате. Я не могу закрыть окна из-за духоты и не могу спать — я даже расхотел приводить туда девушек. Да и как их туда приведешь? Слушай, да ведь этих девушек и хорошенькими-то не назовешь, как, по-твоему?

А еще его проблемой являлись южане. Они угнетали Энди еще сильнее, чем панамские матросы. Он познакомил меня с шестидесятилетним уроженцем Техаса.

— Это моя сорок первая поездка в Сан-Хосс, — распинался этот человек. — Эти девушки стоят недешево, но отрабатывают сторицей каждую монету!

Его друг был здесь двенадцать раз, но он еще слишком молод. Отель, в котором теперь жил Энди, был под завязку набит южанами, приехавшими в Сан-Хосе, чтобы безнаказанно наливаться пивом и проводить время с проститутками. Они щеголяли в ковбойских шляпах и сапогах или в бейсболках и майках с разными слоганами. Все они были уверены, что в Сан-Хосе можно отлично провести время. Надо отдать Энди должное, он сразу заявил, что не желает закончить, как эти типы. В последний вечер он по моей просьбе еще раз прочел поэму Роберта Сервиса «Моя Мадонна».

Сан-Хосе вовсе не был по-настоящему порочным городом, хотя внешне и выглядел таким. Правда, мне так и не удалось проникнуть в серьезную, мирную жизнь Сан-Хосе, и это делало мое пребывание в нем каким-то странным — еще более странным, чем в Лимоне. Я чувствую себя необычно в любом месте, где люди вокруг заняты какими-то своими привычными делами: собираются к дантисту, выбирают занавески, ищут запчасти для автомобиля, собирают детей в школу, то есть живут как обычно и вполне невинно. И любой местный житель с пакетом только что купленной зелени и маленьким сыном, входящий в двери конторы, в которой можно оплатить счет за электричество, был кем-то совершенно отличным от меня. Так же точно и сновавшие здесь южане являлись лишь накипью, деталью пейзажа. А я оставался всего-навсего приезжим, вторгшимся в это устоявшееся сообщество, чужаком, подглядывающим за людьми, погруженными в повседневную деятельность, на которую я не мог ни повлиять, ни вмешаться. У меня не было здесь никаких дел, и мне стало совсем не по себе, когда я понял, насколько их существование напоминает мне то, что я оставил дома. Как там моя семья? Моя машина? Мой счет за электричество? Мои зубы? Мирная, невинная жизнь граждан Сан-Хосе вдруг превратилась для меня в настоящий упрек: я вдруг показался себе легкомысленным и безответственным типом. И при виде юной пары, покупавшей пылесос, испытал вину и тоску по дому. До сих пор ни одна сцена из увиденного мной в Центральной Америке не подействовала на меня так ошеломляюще, как эти молодожены, с гордым видом тащившие из магазина свой новый пылесос. Кажется, я начал понимать, отчего всегда чувствовал себя гораздо увереннее в менее обжитых местах, почему негостеприимство Санта-Аны так очаровало меня и почему я с таким упорством стремился попасть в самые глухие районы Гватемалы или Мексики. Возможно, я потому и был не в силах устоять перед притяжением всякой экзотики, что в диких необитаемых дебрях любой из нас чувствует себя одинаково чуждым, неуместным, неловким, усталым и голодным и здесь любому чужаку легко сохранить свое инкогнито или, как это ни парадоксально, даже вписаться в местную жизнь, хотя бы ненадолго.

По карте выходило, что железная дорога уходит на восток от Лимона и дальше через границу в Панаму; но эта банановая ветка давно уже не действовала. Даже если бы движение по ней каким-то чудом восстановилось, я все равно не уехал бы дальше какой-то дыры под названием Бокас-де-Торо, откуда до города Панама можно было добраться только самолетом. Это оставляло мне единственную возможность: неспешный местный поезд до Пунтаренаса на Тихоокеанском побережье, а потом машина или самолет до Панамы.

Однако мое желание отправиться именно в Пунтаренас вовсе не было связано с маршрутом путешествия. Больше всего мне хотелось прочесть книгу. Тем более что у меня имелась отличная книга. Дважды в Сальвадоре и один раз в Лимоне я уже открывал «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По. Каждый раз это случалось ночью, и, стоило мне погрузиться в мир повествования, подсознание включало сигнал тревоги и заставляло меня вернуться в реальный мир. Без сомнений, это было одно из самых жутких произведений, которые мне доводилось читать: клаустрофобия, кораблекрушение, жажда, бунт матросов, каннибализм, бред, убийства, шторм — кошмарное путешествие, навевавшее на меня кошмарные сны. Скорее всего, в домашних условиях эта книга не имела бы такого жуткого эффекта, но в трех разных комнатах в отелях Центральной Америки — сумрачных, душных и тесных, с тускло мерцающей лампочкой без абажура, в чужой постели, с крысой, прогрызшей дыру в потолке, — эта книга внушала мне чувство животного ужаса. Я вынужден был отложить ее и дал себе слово, что буду читать дальше только при ясном солнце в вагоне дневного поезда. И не важно, куда будет направляться этот поезд. Для меня было важно одно: читать Эдгара По в идеальных условиях, в чистом поезде, с удобно задранными на скамейку ногами и любимой трубкой в зубах. Итак, эта книга стала моим главным поводом для путешествия в Пунтаренас на поезде.

Тихоокеанский вокзал выглядел многообещающе. Один рабочий протирал шваброй пол в вестибюле, другой мыл окна: такие мелочи можно считать косвенными признаками того, что и поезда здесь ходят по расписанию. И к тому же напротив кассы стояла двухметровая статуя Иисуса Христа: чистота и благолепие. Сама дорога тоже выгодно отличалась от атлантической ветки: электрифицированная, с бесперебойным и быстрым движением. Тишину в сверкающих синей краской вагонах нарушал лишь свисток локомотива, сиденья были совершенно целыми, и благодаря тому что в день ходило до восьми поездов, они не были переполнены: чем не читальный зал?

Пейзаж за окном также почти не отвлекал меня от книги. Юго-запад Коста-Рики сильно отличается от северо-востока. Земля плавно опускалась по мере приближения к побережью, и кофейные плантации горных районов сменились пригородами, зонами легкой промышленности, цементными заводами и лесопилками, поставлявшими строительные материалы развивающейся стране. Мы покинули пригороды задолго до полудня, но уже чувствовалось наступление времени ланча и не только для рабочих на заводах, но и для офисных работников и «белых воротничков». Коста-Рика могла похвастаться многочисленным средним классом, хотя здесь они имели привычку рано ложиться и рано вставать. И студенты, и рабочие, и бизнесмены, и менеджеры, и даже политики — все придерживались старинного крестьянского режима.