Камбрийская сноровка - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 82

   — Ты просила Немайн стать римлянкой! — откликается Гвен, — Вот тебе целая императрица. Не чья–нибудь — наша, раз Сенат признал! Довольна?

   Мама молчит. Почему? Сиан встала между сестрами. Раньше, когда совсем маленькой была, получалось — мирить. Может, и теперь? Посмотреть на обеих — снизу вверх, попросить тоненько:

   — Сестрицы… Не ссорьтесь. Пожалуйста!

   В ответ:

   — Уйди, мелкая! Ты тоже виновата! Тоже Немайн ночами спать не давала, пристала, как репей в волосы: не мельтеши, не мельтеши… Будь собой… Выбери… Выбрала! Стала!

   Пришлось голову опустить, отойти к маме. Та — к себе притянула, рукой обхватила.

   — Сиан не трогайте, — сказала, — маленькая она.

   — А сида маленьких слушает, как взрослых!

   — Она вообще не различает, кто большой, кто маленький! Сама наполовину ребенок!

   Сестры друг с другом согласны… и это плохо. Потому что согласны они против Сиан, против мамы и против Майни. Хорошо хоть зятьев нет: на одном зал, на другом кухня. Оба отчего–то согласились в семейную свару не встревать.

   — Верно, не различает… — соглашается мама, — Зато вы обязаны различать! Потому — помолчите. Немайн — сида, и желания ваши исполнила по–сидовски. Чего просили, того получили, сполна. Здесь ее вины нет… И в том, что от помощи нашей отказалась, по–своему сделала — тоже.

   Сестры переглянулись. Теперь они союзницы.

   — Мам, ты что, ушастую защищаешь? — удивляется Тулла. — Мы к этой змее всем сердцем… А она…

   Сиан фыркнула. Вот уж кто никогда «всем сердцем» не принимал сиду. Всегда видел в ней домашнего дракона, да еще и кусачего!

   — Ее дело, — говорит мама. — Мы ее не спросили, она нас. Я старше в семье, она — во власти…

   Гвен тяжело дышит, словно бежала или поднимала тяжести. Но голоса хватило — перебить родительницу!

   — Если бы она не пришла, отец был бы жив!

   И вот тогда мама встала. Медленно пошла на дочь, которая взялась отступать, да так и уперлась в стенку. Глэдис подняла было руку для пощечины — опустила. У дочери глаза ясные, искренние… глупые! Такое болью не перешибешь.

   — Если бы она не пришла, мы бы умерли вместе. Благодаря ей мы с вашим отцом счастливы были… еще полгода! Благодаря ей — вы все живы. Ее кровь — наша кровь. Она с этим согласилась. Только поэтому — виновата. Не тем, что навредила тебе или Тулле. Вам — поделом. Но через вашу и ее дурость — страдает род. Мы все — одно, одну зацепишь — другой больно… Сколько раз вам это отец говорил? Сколько мне повторять?

   Как только увидела тень понимания — хлестнула по лицу. Несильно, да хлестко.

   — Для памяти, доча, — сказала, — а то снова забудешь.

   Обернулась — на старшую да младшую. Не улыбаются. Что–то поняли?

   — Марш наверх. Старшенькие сегодня лягут без мужей… чтоб выспались, и чтоб те вас не утешали, поддакивая. Подушек хватит. А с Немайн я сама поговорю. Тоже мне холмовая хитрунья, семью сытного места лишила, почестей убавила… Побольше вашего получит!

   И вот — одна. Сида на ипподроме, то ли безразличная такая, то ли домой стыдно показываться… Неважно, явится. Придет, как нажравшийся селянских коров дракон к пещере. А ждет ее Глэдис, которая не героиня, не рыцарь. Год назад была в ранге почтенной хозяйки, равной при хорошем муже. Который и оказался — вождем и героем! Он сиду удочерил. Не побоялся древней богини, как теперь не испугался бы и римской императрицы. Его она слушалась… Так может, напомнить?

   К встрече пришлось готовиться — будто и правда, в двери вот–вот ворвется истекающая зловонием и ядом змеюка. Пришлось вспомнить все, что муж приберегал для трудных бесед, да и от себя добавить. От старательных сборов сначала стало легче, потом пришел страх. Вот повернется чудище неловко, и семья разлетится, как невзначай сброшенная со стола глиняная кружка…

   Разговор с самого начала пошел не так. Голос Немайн был слышен от самых ворот — резкий, уверенный, с сердитыми нотками.

   — Могущественный Эмилий, напоминаю тебе, что ты пока еще не часть нашей семьи. С моей сестрой ты только сговорен, не обручен, да и обручение, в отличие от брака, расторжимо. А разговор будет — семейный. Да, именно об ошибке… Потому — чтоб ушей твоих близко не было! Невеста твоя захочет — перескажет. Не захочет…

   Тишина, вслед за ней — шорох открывающейся двери. Никакого чудовища, обычная Немайн: только–только достающая до бровей челка, торчащие из беспорядочных прямых прядей уши. Ни вверх, ни вниз — ровно. Белые одежды хранительницы — пелерину порвала, известно где. Трехцветная ленточка — не забыта, пристегнута. Просто так — или она все еще помнит, кто она в этом доме.

   — Явилась? — спросила Глэдис, — Что скажешь?

   Теперь все, что бы сида не вывалила, будет ответом на вопрос матери. Но приемная дочь оглядывается, словно ищет кого–то. И — молчит. Поторопить?

   — В Сенате у тебя было много слов.

   Кивнула. Но губы не разжала. При этом — ни улыбки, ни дернувшегося уха, ни прижатых ушей. Ничего. Только уперлась руками в стол… Набегалась, и теперь ей тяжело стоять — несмотря на хитрую обувь.

   — А для матери ни одного не находится?

   Развела руками.

   — Не всякие подойдут. Не дочери мать учить, не за помощь родню упрекать. А получилось неправильно. Так, как быть не должно.

   — А отчего оно так получилось, неправильно?

   Вновь разведенные руки. Молчание. Напротив — живой знак вопроса. Глэдис скосила глаза на окно — занавески задернуты. Хорошо. Можно встать, подойти — и, как некогда Дэффид, споро ухватить не ожидающую такого оборота сиду за длинное ухо! Крутануть — так, чтобы вышел свободный ход, чтобы голова наклонилась — к самой скатерти!

   — Уай!

   Ничего, что у этой по лицу ничего не прочла. Сида умная. Поймет. А не поймет — так и так семье пропадать.

   — А оттого, что ты о семье не подумала. О Тулле, об Эйлет, о Гвен, Эйре, Сиан. О матери–вдове, о зятьях, о племянниках или племянницах, что у сестер в животах зреют.

   В ответ — голос. Тихий, ровный. Угрожающий!

   — Отпусти. Немедленно.

   Глэдис заломила ухо покруче, и прихватила второй рукой для верности.

   — Я мать, кому еще дочерей тягать за уши? Одну по щекам отхлестать пришлось, а тебе, младшенькой, наказание самое то. Или не поделом? Ты даже о собственном сыне не подумала… кукушка и кукушонок разом!

   Безмолвие. Ни попытки разорвать захват, ни песни, ни удара клинком. Только дыхание — быстрое, глубокое. Надрывное.

   — Ну? Виновата? Я понимаю, ты должна была думать о своей республике и о Камбрии, а то и обо всем христианском мире. Не понравилась наша помощь — отвергла и ладно, дело твое. Но как ты, змея подколодная, посмела забыть, благодаря кому дышишь? Не Дэффид, валялась бы дохлятиной в королевском застенке. Не так?

   Ответа не было. Никакого! А слов уже не осталось. Разве повторить главное:

   — Зачем род отца позоришь? Зачем наследство расшвыриваешь? Кейр плох? Так другого в семье найди… Сама возьмись, но не набрасывай отцовский плащ на чужого человека!

   Потребовать:

   — Отвечай!

   Слов — не дождалась. А был — тихий всхлип. Была рука, отчего–то отпустившая треугольное ухо, ставшее ярко–пурпурным, будто на него полтысячи красильных ракушек перевели. Поднятое вверх лицо сиды — мокрое от слез. Неудержимое желание эти слезы смахнуть… прижать, повыть вместе над неправильным.

   Глэдис удержалась. Даже в голосе удалось удержать строгость.

   — Ты поняла?

   Кивок. Кажется, еще и онемела…

   — Ты запомнила?