Пассажир - Гранже Жан-Кристоф - Страница 113

— Но ведь это еще не значит, что я чудовище.

— Поползли слухи, — произнесла она глухо.

— Слухи о чем?

— В клубе стали исчезать женщины.

Шаплен вздрогнул. К такому повороту он не был готов. Он уже начинал коченеть от холода.

— Что за женщины?

— Не знаю. Вообще-то никаких доказательств нет.

— А что тебе точно известно?

Он перешел на «ты» в знак того, что отныне инициатива в его руках. Соотношение сил вдруг изменилось. Лулу пожала плечами. Она словно сама осознавала всю нелепость своих обвинений.

— Когда мы возвращаемся от Саша ни с чем, то заходим куда-нибудь выпить. Я уже не помню, кто первым заговорил об этой истории, но потом она обросла сплетнями.

— Ты спрашивала у Саша?

— А то. Она сказала, что я брежу.

— Думаешь, она что-то скрывает?

— Неизвестно. Впрочем, как знать, может, она и обратилась в полицию. Вообще-то выяснить, не исчез ли кто из нас, невозможно. Я хочу сказать, что женщина может просто перестать приходить в клуб. Это еще не значит, что она стала жертвой серийного убийцы.

— Ты-то, во всяком случае, все еще бываешь в клубе…

Впервые она рассмеялась, но этот смех прозвучал зловеще:

— Надежда умирает последней.

— Ну а я-то тут при чем?

— В тебе всегда было что-то странное, — смутилась она.

— Потому что я ни одной из вас не касался?

— Мы сами себя накрутили. Даже поговорили с Саша…

Теперь Шаплен понимал, почему метиска так холодно держалась с ним. Пусть она и не поверила наговорам, возвращение Ноно было плохой рекламой для ее клуба.

— Не представляю, как тебя убедить. По-моему, все это полная чушь…

— Мне тоже так кажется.

Словно в подтверждение своих слов, она убрала оружие в сумку.

— Ты все еще боишься?

— Сказано тебе, я не боюсь.

— Тогда что не так?

Она выступила из тени. Вся в слезах:

— Мне нужен мужик, понятно? Не серийный убийца, не страдающий амнезией, не любое другое дерьмо! Обычный мужик, усек?

Последние слова она словно выплюнула вместе с облачком пара. Это был уже не призрак, не хрустальное видение, а выброшенная из воды, задыхающаяся рыба.

Он смотрел, как она быстро удаляется по сверкающему инеем асфальту. Хотелось бы ему ее удержать, но что он мог предложить ей, кроме собственной пустоты?

Она объявила голодовку, и ее пристегнули к смотровому столу, в рот вставили стальной расширитель, чтобы она не могла стиснуть зубы. В горло вводили трубку для принудительного питания. Опуская глаза, она видела, что это не трубка, а блестящая чешуйчатая змея. Ей хотелось закричать, но пресмыкающееся уже душило ее, давя ей на язык.

Она очнулась в тревожном поту. Горловые мышцы были так напряжены, что она едва отдышалась. В шоке она осторожно помассировала себе шею. Сколько раз за ночь повторялся этот кошмар? Анаис спала урывками. Стоило ей забыться сном, как кошмар сжимал ее мозг, словно когти хищной птицы.

Иногда сон менялся. Она была не в тюрьме, а в психиатрической больнице. Врачи в масках проводили опыт над ее слюной — вкручивали ей в щеку винт. Вся в поту, она дрожала от холода. Цепляясь за свою двухъярусную кровать, тряслась под одеялом в ужасе от одной мысли, что заснет снова.

Хотя возможностей не спать было сколько угодно. Теперь она находилась под усиленным надзором. Глазок в ее камере то и дело щелкал. В два часа ночи врывались надзирательницы, включали свет, обыскивали камеру и, не говоря ни слова, уходили. Анаис провожала их благодарным взглядом. Сами того не зная, они давали ей передышку перед новой встречей со змеей.

Сейчас она, сжавшись в комок, вглядывалась в свою камеру. Она не столько видела ее, сколько ощущала. Стены и потолок подступали слишком близко. Воняло потом, мочой, моющим средством. Умывальник был вделан в стену. Он здесь, притаился в темноте? El Cojo… El Serpiente… [46]

Она отвернулась к стене и в тысячный раз за ночь прочитала нацарапанные на цементе слова. «Claudia у Sandra para siempre. [47]Сильвия, я выкрашу стены твоей кровью. Я считаю дни, но дни не берут меня в расчет…» Она провела по надписям пальцами. Поскребла облупившуюся краску. Стены, прослужившие слишком долго.

Солина ей так и не перезвонил. Наверняка напал на новый след. Или арестовал Януша. Это бы объяснило его молчание. Зачем связываться со страдающей неврозом зечкой, когда у тебя в руках главный подозреваемый в громком преступлении?

Подобные мысли она прокручивала часами, мечась между сном и явью, жаром и ознобом. Иногда ей мерещилось, что все кончено. Януш за решеткой. Януш признается в своих преступлениях… Потом, понемногу, вера брала верх. Януш на свободе. Януш доказывает свою невиновность… И тогда надежда словно скреблась у нее внутри. Она боялась пошевелиться, чтобы ее не спугнуть.

В темноте снова щелкнул глазок. Анаис ничего не слышала: она снова уснула.

Змея приближалась к ее губам.

— Те gusta? — спрашивал ее отец.

Шаплен вернулся назад и пересек бульвар Бомарше. Дошел до улицы Шмен-Вер, бульвара Вольтера, площади Леона Блюма. Мороз всех разогнал по домам. Остались лишь асфальт, уличные фонари да горящие кое-где окна, такие уютные и теплые, что у него защемило сердце.

Он перебирал в уме свои недавние открытия. Исчезнувшие женщины, посещавшие вечеринки у Саша. Ноно как возможный подозреваемый. Ноно, задававший вопросы и пытавшийся что-то вызнать у посетительниц клуба. Он на все лады прокручивал в мозгу новые гипотезы. Если бродяг убивал не он, может, он убивал одиноких женщин? Или все эти преступления совершал он один? И каждый раз он яростно мотал головой, отметая эти подозрения. Он заранее решил быть совершенно беспристрастным и не отказывать самому себе в том, в чем не отказывают ни одному преступнику: в презумпции невиновности.

Улица Рокетт. Квартал лофтов спал. Ощутив под ногами булыжную мостовую, он успокоился. Эта студия уже стала для него домом. Он просунул руку сквозь бамбук, потом в разбитое стекло — ключей в тайнике он не нашел. Изнутри отпер замок и открыл дверь. Он нащупывал выключатель, когда получил мощный удар по голове. Рухнув на крашеный бетон, в вихре боли и искр Шаплен мгновенно осознал: он все еще в сознании. Оглушить его не удалось.

Воспользовавшись этим незначительным преимуществом, он вскочил и бросился к лестнице. Но тут ноги у него подкосились. В глазах помутилось. Казалось, в его черепе взбалтывают кровь. Лежа ничком, он обернулся и сквозь кровавую пелену увидел своего врага. Тот вцепился ему в ноги, как игрок в регби. Высвободив ногу, Шаплен пнул его каблуком в лицо. Удар подействовал на противника как электрический разряд. Одним рывком он вскочил и накинулся на Шаплена. Стеклянную крышу пронзила холодная вспышка. Сверкнул нож в руках у нападавшего. Арно метнулся на лестницу, оступился и, приподнявшись, стал взбираться наверх на четвереньках.

Мужчина навалился на него сзади. Шаплен выбросил назад локоть и отшвырнул противника на стальные тросы перил. Арно ни на что особенно не рассчитывал, но леера загудели, словно струны арфы. Этот звук подсказал ему одну идею. Он развернулся и схватил ошеломленного подонка за воротник. Просунул его голову между тросами и сдавил глотку, как кетчисты, которых он видел по телевизору, пережимают канатами ограждения горло противника. Тот страшно захрипел. Но Шаплен не разжал хватку. В висках у него билась одна мысль: убить или быть убитым.

Он стиснул шею врага еще сильнее — и тут же выпустил.

Противник ударил его коленом в нижнюю часть живота. Это даже нельзя было назвать болью. Не просто болью. В самых глубинах его существа разверзлась черная дыра. Дыхание перехватило. Сердце больше не билось. Он ничего не видел. Сжав гениталии руками, словно пытаясь вырвать из них боль, Шаплен навзничь повалился на лестницу.