Лучший гарпунщик (Ветер над островами - авторская редакция) - Круз Андрей "El Rojo" - Страница 29

– А что на остальных?

– Где ничего, а где пока и не был никто. – пожала она плечами. – Людей мало, едва успевают справляться с той землей, что у них есть.

– А кто где живет? – спросил я. – Как понять?

– Вон пунктиры красные. – показала она пальцем. – Это границы. К западу – франки, к востоку – мусульмане.

– А дальше что к востоку? – перескочил я пальцем за следующий пунктир.

– Дикая территория. – ответила девочка. – А дальше азиаты какие-то живут, но турки с ними не общаются вообще, а нам туда ходу нет. Живут себе и живут, в общем, нам не мешают, а мы – им.

Если я все правильно понимаю, то россыпь островов смело уходит куда-то в бывший Китай, так что появление азиатов тех краях не слишком удивляет.

– А вот это что за пятна?

Я показал на несколько заштрихованых зон на материке, а заодно и некоторых группах островов.

– Это опасные области. Там что-то осталось от старого мира, что теперь в этих местах жить не дает.

– В смысле? – заинтересовался я.

– Отрава всякая. – пожала она плечами. – Люди там не живут, даже дикари. Уроды какие-то попадаются, люди рассказывали, кто раньше бывал. Церковь велит таких сразу убивать, как только увидишь.

– Радиация? – спросил я, опасаясь, что Вера даже не знает, что это такое.

Но ошибся, ответила она сразу, вопросу моему не удивившись:

– И радиация, и химия какая-то осталась. Раньше хуже было, постепенно очищается. Но есть места куда человеку нельзя. Или можно, но очень ненадолго. И только пьяному.

На последней фразе она засмеялась, а мне вспомнилась история про единственных выживших поблизости от Чернобыльского взрыва – работниках бойлерной, которые валялись в тот момент пьяными в дрова. Ну что же, помнят люди, как эффективно бороться с радиацией.

– А это что? Можно глянуть? – спросил я, обнаружив висящую на стене винтовку с длинным стволом.

– Конечно, смотри. – кивнула девочка. – Это «школьная винтовка», их так у нас называют.

– А почему? – удивился я.

– Потому что с десяти лет такую дают каждому ученику и учат стрелять. – объяснила она. – А ты должен отработать ее цену, пока школу закончишь, и затем уносишь ее с собой.

Винтовка, как и все остальное местное оружие, поражала качеством изготовления. Она была однозарядной, с продольно скользящим поворотным затвором, ложей красноватого дерева и восьмигранным стволом синеватого оттенка. Сверху на ствольной коробке был откидной прицел с разметкой на пятьсот метров. Сбоку была приклепана маленькая табличка с именем девочки «Вера Светлова». И все, никаких там дарственных надписей или чего-то другого.

Рядом на крюке висел небольшой патронташ, который я открыл, не удержавшись. Достал один патрон, покрутил в руках. Больше всего на «мелкашку– переростка» похож, но гильза все же довольно длинная. Был раньше подобный патрон, специально против собак, для револьверов «велодог». Название такое, потому что публика на велосипедах каталась. а собаки ей портки рвали. Почтальонам в особенности. Ну и начали продавать компактные револьверы для противособачьей обороны, а патроны как раз на эти похожи были.

– Это что за калибр? – спросил я.

– Шесть миллиметров «детский». – ответила Вера. – Он только в таких винтовках. А такие винтовки только школьникам достаются. Другое дело, что потом до самой старости многие из них стреляют – гильзы самые дешевые, выгодно тем, кто практикуется много.

Тут она мне про важное напомнила, о чем я и спросил немедленно:

– Насчет практики: а где пострелять можно? Ни винтовка не пристреляна, ни револьвер. Так не годится, особенно если я твой «защитник».

– В дюны можно выйти, туда. – она махнула рукой, указывая вдоль береговой линии, на восток. – Можем после преподобного сходить. Хочешь?

– Конечно. – ответил я. – А тебе не говорили, что если хочешь стрелять уметь, то надо тренироваться?

– Я на купчиху готовилась, а не на стрелка. – улыбнулась она лукаво, явно издеваясь. – Счеты там, дебет с кредитом, «итого» писать в книге.

– Ну а раз со мной связалась, то будешь и на стрелка. – безаппеляционно заявил я. – Сама в подопечные напросилась.

– Тогда я ее с собой возьму. – сказала она, протягивая руку за своим оружием.

Я отдал ей винтовку, а затем спросил, подумав:

– Ты мне вот что скажи… даже девочек стрелять учат. А приходится им потом стрелять?

– Бывает. – ответила Вера буднично, запихивая винтовку в чехол. – Кто на островах живет, куда турки налетают. Здесь вот с неграми стычки бывают. Разбойники есть. Пираты есть. Турки ходят в наши воды за добычей.

– А вы?

– А мы – в их воды. – откровенно ответила она. – Не я, конечно, но ватаги охотников сбиваются. В общем, многим в жизни стрелять случается.

Оставив возившегося с машиной Ивана «на хозяйстве», мы направились в город. Прошли по уже знакомой набережной, постепенно заполнявшейся людьми и повозками. Из транспорта доминировали все больше длинные монументальные дроги, влекомые крепкими лошадьми– тяжеловозами, на которых доставляли товар к судам. Шумели грузчики, слышались свистки бригадиров, где-то устанавливали с грохотом и звоном сборный металлический кран с длинной стрелой, приводимый в действие лебедкой. Было пыльно, шумно, громко, в общем, порт жил своей жизнью.

– Нам тоже товара прикупить надо. – сказала вдруг целеустремленно шагавшая вперед Вера. – Деньги остались кое– какие, загрузимся сидром. Он на Большом Скате хорошо продается, не растут у нас яблоки. Если пустыми придем, дядя точно ругаться будет.

– Несмотря на…? – я замолчал, как бы предлагая ей додумать самой про смерть отца – не хотелось с этой темой вылезать самому вновь.

– А что? – даже чуть удивилась она. – Если я за судно теперь отвечаю, то должна выгоду блюсти. Чем матросам платить? Чем за будущий товар? Нельзя мне из– за горя на семейное дело плюнуть.

– А что будет?

– Дядя может к преподобному пойти и суда требовать. Я в несовершенных годах, могут опеку мне назначить, если я плоха, а все дело тогда к дяде отойдет. А если я все правильно сделаю, то ему сказать нечего будет.

Сидр мы торговали в большом лабазе на окраине рынка. Старый каменный сарай, точнее даже полуподвал, полутемный и прохладный, пахнущий яблоками и влажным деревом, был заставлен разнокалиберными бочками и бочонками до самого потолка. Сзади был пологий пандус, выходящий в широкие распахнутые ворота, и возле него стояла длинная могучая телега, в которую как раз впрягали лошадь штангистской комплекции.

В складе тоже было суетно, работали двое «негров» из «исправившихся», с полувыведенной татуировкой на лице, которые по одному грузили бочонки на тачку– подъемник и таскали их на улицу, складывая возле повозки.

Признаться, я поразился, как ребенок торгуется с толстым бородатым дядькой – старшим приказчиком. А еще больше поразился, что ребенка воспринимают всерьез. Хотя… а почему не воспринимать? За товар она платить намерена, представляет, насколько я понял, почтенный купеческий дом, и если ей доверили договориться и произвести расчет, то договариваешься ты не именно с ней, а со всем домом.

Но все же решительность девочки и явное умение вести дела удивляло. Или просто привык я к тому, что у наших детей в таком возрасте разве что сопли еще не утирают, а то, что здесь дети к таким годам умеют за себя ответить, мне и вовсе в диковинку? Скорее всего. В любом случае, я стоял у нее за спиной, рта не раскрывая, и приказчики лишь время от времени с подозрением косились на мою разбитую морду и заплывший глаз. Затем один из приказчиков – белобрысый конопатый парень с всклокоченными волосами, шепнул что-то другому, и подозрительность сменилась любопытством.

Расчет производился уже не в складе. а в маленькой конторе, пристроенной к нему сбоку, самой настоящей будке, куда влез только железный сейф, открывавшийся со скрипом и лязгом, и стоячая конторка, на которой подсчет монет и производился. Принимал и считал деньги сам хозяин, приказчикам такого дела не доверяя, видать. А может тут просто принято так.