Линия ангелов - Флакс Фелиция - Страница 20

Я пожелала ему счастливого пути.

Затем Барни спросил про кольцо. Не заметить его было невозможно. С огненным камнем — старинным рубином — изумительно сделанное, изящное и роскошное одновременно, оно бросалось в глаза.

Удивительной красоты кольцо я обнаружила на своем пальце не сразу. Убиваясь и терзаясь по утраченному раю, я не замечала ничего вокруг. Лишь к вечеру почувствовала, что на безымянном пальце правой руки мешается что-то лишнее. Тяжелое, холодное. Взглянув я увидела кольцо.

Я даже поначалу не поверила своим глазам. Алый камень, словно драгоценность из стародавней легенды, отбрасывал тяжелые пурпурные отблески. Завораживал и ослеплял. Холодный снаружи, в своем сердце камень содержал мерцающий багряный огонь.

Что есть сей драгоценный дар? Плата за известные «услуги»? О да, тут я постаралась на славу, впервые в жизни влюбившись и потеряв голову вместе со стыдом и гордостью. А может быть, утешающий «приз»? Или необъяснимая прихоть ангела с разбитым хрустальным сердцем?

Все может быть, но мне хотелось думать, что это память. Я знала, что более не сниму нежданное кольцо ни при каких обстоятельствах. Оно будет со мной. Вечно. Станет частью меня.

Что я могла ответить Барни? Сказала, что это туристический сувенир. Барни недоверчиво хмыкнул, пробормотав что-то насчет обручальных колец, и был немедленно пригвожден убийственным взглядом к протертому сиденью.

Я потом наведалась к ювелиру, чтобы он оценил «безделицу». Не то чтобы меня сильно интересовала цена, но мне была любопытна сумма, в которую меня «оценил» Ангел-city.

Ювелир назвал лишь приблизительные цифры, от которых у меня закружилась голова, и я чуть не грохнулась в обморок прямо в ювелирном салоне. Ей-богу, я столько не стоила. Со всей своей бурной страстью и разогретой до кипятка кровью. Гарланд явно переусердствовал в щедрости.

Я также узнала, как называются те кроваво-рдяные орхидеи, которыми меня обильно усыпали на постели ангела. Пересмотрела массу книг, едва не стала специалистом в области орхидей, но отыскала их. Софронитис. Орхидеи цвета крови.

Жизнь, обыденная и серая, постепенно затягивала в свое вязкое тухлое болото. Я исправно ходила на работу, делала сенсационные снимки, которые под псевдонимом Мирмекс красовались в «Наклонной плоскости». Звезды зверели, адвокаты грозили всеми карами небесными, Барни блаженствовал, я получала гонорары. Все происходило, как всегда.

Все и не все.

Потому что у меня снова возникло пренеприятное чувство, что некто невидимый за мной наблюдает. Это уже походило на острую паранойю. За мной некому было наблюдать. Я никому не нужна. И все-таки незримое наблюдение я чувствовала всем своим существом. Я снова начала оглядываться по сторонам.

И не могла более жить в одиночестве. Всего нескольких дней в раю хватило, чтобы понять, что это значит — быть не одной.

Нет, я не стала заводить звонкого щенка или озорного котенка. Я купила орхидею в горшочке.

Ликасту Скиннера.

Чисто белую.

Меня предупредили, что орхидеи — ужасно капризные создания, и за ними требуется уход, как за королевским дитятей. Чуть что не по ним, и они из вредности гибнут. Мне ли этого не знать! Мистер Гарланд прочитал немало лекций об уходе за орхидеями. Я запомнила все почти дословно.

Теперь, когда я возвращалась в свою неуютную квартиру, меня встречала орхидея. Я так привязалась к ней, что начала с изящным растением разговаривать. Ликаста узнала обо мне все. От веса тела до размера туфель, от любимого сорта шампанского до названия ночного увлажняющего крема.

Я продемонстрировала ликасте белое платье, в котором путешествовала по линии ангелов. Показала специально, чтобы избалованная орхидейка не слишком зазнавалась. В белом волшебном наряде я чувствовала себя красивее ее.

Это оказался единственный раз, когда я надела роковое платье после всего случившегося.

В один из вечеров, когда за окном лил нескончаемый холодный дождь, ликаста выслушала мелодраму об Ангеле-city и Лайлии Шеритон. Короткая лав-история без традиционного для подобного жанра хеппи-энда. И слезы, выступившие на глазах, вызвала вовсе не мелодраматическая развязка.

Я отдавала себе отчет, что медленно и тихо гибну. Что орхидею Лайлию Шеритон ничто не спасет. Ей не выжить в мире, в котором нет его.

Ангела-city.

Тот невидимый наблюдатель, что следит за мной — будет единственным, кто увидит, как я угасну. Точно орхидея-эпифит, лишенная жизненной опоры.

Может быть, кто-нибудь другой на моем месте развил бы кипучую деятельность. Чтобы отомстить. Чтобы причинить зло. Чтобы взглянуть в глаза врагу и спросить прямо: «Почему?»

Порой меня охватывали подобные боевые настроения и сразу закипала кровь. Но именно мысль о ситуации, когда придется смотреть в бездонные глаза ангела, мгновенно охлаждала разум. Нет-нет, мне больше нельзя смотреть в его черные глаза. Это слишком больно.

Гораздо больнее, чем просто умереть.

— Неужели в раю так ужасно? — вдруг спросил Барни, откладывая недочитанную статью.

Я вздрогнула, отрывая глаза от монитора компьютера, и испуганно оглянулась на редактора. Барни смотрел на меня в упор, словно мечтал раскрошить на мелкие кусочки, как сухую булочку.

— У тебя на носу капля, — добавил он свирепо.

Я непроизвольно вытерла нос. На нем и правда висела слезинка. Бог мой, да ведь я лила слезы. Прилюдно. Докатилась…

— Что ты делала в том раю? И что с тобой там сделали? И кто именно? — вопросы сыпались и прыгали, как теннисные мячики из прохудившейся сеточки-мешка. — Назови мне имя того мерзавца, и я его растерзаю.

— О чем ты, Барни? — Я боялась притронуться к своим глазам, чтобы не выдать других слез.

— Я о том, девочка, что видеть каждый день возле себя живой труп, мне уже надоело. Я не некрофил. Я — натурал! — прогремел Барни во весь голос, и я с тоской подумала, что теперь анекдотов про Барни-натурала не оберешься. На каждом углу станут судачить.

— Никогда в этом не сомневалась, — проговорила я сдержанно.

Изо всех сил сдерживалась, потому что очень хотелось завыть в голос и рассказать Барни все-все. Но испугалась, что он меня ногами отпинает, что так долго молчала. И погибших снимков не простит никогда.

— Если ты не перестанешь умирать, я тебя уволю, — зловеще предупредил Барни, — и я втянула голову в плечи, оглушенная. — Качество твоих снимков становится все хуже и хуже. Скандалов все меньше и меньше. Этак и тираж пойдет на убыль.

— Извини, Барни, — опустошенную и ошарашенную, меня хватило только на тривиальный идиотизм извинения.

Но Барни не услышал.

— Может быть, тебе снова вернуться в рай? И уладить там все проблемы? — неожиданно предложил он.

Я взглянула на него, как на библейского зверя из Апокалипсиса.

— Второй раз меня в рай не пустят. — Из груди вырвалось тяжкое сипенье. Вернуться… как я об этом мечтала. — И к тому же я не знаю точной дороги. Туда и обратно я перемещалась по линии ангелов, а тот ангел, что служил провожатым, больше меня не хочет…

Барни следовало немедленно позвонить в психиатрическую клинику, чтобы вызвать психиатров и чертову дюжину санитаров. Но он только вздохнул.

— Понятно. Все гораздо хуже, чем я предполагал.

Мне нечем было его утешить.

— У твоего ангела имеется личный остров, собственная авиакомпания и прозвище city? — внезапно спросил Барни, когда я уже не ждала от него каких-либо слов.

Я чуть не упала.

— Можешь не отвечать, — махнул рукой прозорливый редактор, милостиво давая мне выдохнуть. — Другого и быть не может. Ты, девочка, обречена. Тебе никто не поможет. Даже господь Бог, потому что он с ангелами всегда заодно.

Меня качнуло к столу. Молча и совершенно безотчетно я принялась собирать разбросанные бумажки, пихать их в потрепанный пластиковый портфельчик и давиться слезами одновременно. Перекинув лямку сумки с «Никсоном», двинулась к выходу, боясь, что Барни не даст мне уйти.

Но он уже уткнулся в недочитанную статью и что-то там яростно черкал, царапая бумагу.