Дюк Эллингтон - Коллиер Джеймс Линкольн - Страница 105

Похоже, что Дюк Эллингтон наблюдал за окружающими, как благожелательный взрослый смотрит на детей, чьи шалости он не вполне понимает, но находит занятными. В каком-то смысле он походил на распорядителя циркового манежа, окруженного слонами, акробатами, тюленями, клоунами, дрессированными лошадьми — пестрым и веселым народцем, которым он правит с помощью вовремя сказанного теплого слова, плетки, горстки орешков. Дон Джордж проницательно подметил, что Дюк был «немыслимым пожирателем привязанностей». Как сказал Джордж, «он любил людей, но сам всегда ускользал и был недотрогой». Заинтересованный, заботливый, доброжелательный, увлеченный — но по-настоящему привязанный к очень немногим: Артуру Логану, Билли Стрейхорну, матери, сестре. И те, к кому он питал привязанность, должны были практически полностью отдать себя служению ему. Это сочетание внимания с отстраненностью играло очень существенную роль в творческом процессе Эллингтона, который, создавая музыку, извлекал ее не из рояля, а из людей.

Нет поэтому необходимости рассматривать Эллингтона как композитора в узком смысле слова. Думаю, что мы можем видеть в нем фигуру не меньшего масштаба: джазового музыканта-импровизатора. Эллингтон недолюбливал термин «джаз» — отчасти потому, что был воспитан на взглядах среднего класса, в рамках которых эта музыка низших слоев не слишком одобрялась, отчасти же потому, что находил для себя термин «джаз» слишком узким. Но, что бы ни думал он сам, он, по существу, являлся джазовым музыкантом. С этим согласны все исследователи джаза. И пусть кому-то кажется, что он не вмещается в это понятие (как настаивал бы и он сам), факт остается фактом: оркестр его был джазовым оркестром, и музыка, которую они играли, — это главным образом джаз.

Итак, он был джазовым музыкантом и, как любой другой джазмен, создавал свою музыку не в кабинетном уединении, а в репетиционных залах, дансингах, студиях звукозаписи, не расставаясь с инструментом. Он творил методом проб и ошибок, экспериментируя со звуком до тех пор, пока не добивался желаемого. И, как любой джазовый музыкант, выходя на сцену, готов был на месте вносить изменения, сообразуясь с обстоятельствами: выбросить одно соло, растянуть другое, пропустить часть, вставить новый кусок. Разница только в том, что его инструментом становился весь оркестр.

Но если видеть в Эллингтоне джазового музыканта, а не композитора в узком смысле слова, то его продукцией должны стать, как и у прочих джазовых музыкантов, звукозаписи, а не «сочинения» — не нотная запись произведений, сделанная либо им самим, либо позднейшими транскрипторами. Конечно, нет ничего противозаконного в том, чтобы делать транскрипции с пленок и исполнять их, как поступают сегодня многие оркестры. Но я убежден, что это уже не «музыка Эллингтона», а что-то иное. Эллингтон создавал свою музыку в процессе исполнения, и только звукозапись может передать это. В конце концов, какую из множества версий, скажем, «Creole Love Call» следует принять за основную? Никто не скажет этого, как никто не определит, какое именно соло Армстронга в «Stardust» должно быть взято за эталон. Эллингтон всегда импровизировал.

Читателю уже совершенно ясно, что ценнейшее в наследии Эллингтона — это сотни трехминутных пьес, в которых он проявился как подлинный мастер: «Black and Tan Fantasy», «Daybreak Express», «Concerto for Cootie», «Ko-Ko», «Main Stem», «Rocking in Rhythm» и многие десятки других — куда больше, чем мне удалось рассмотреть в этой книге. Я считаю, что его постоянно возраставший интерес к крупным вещам был одним из самых значительных творческих заблуждений в истории джаза. Они не очень удавались ему и отвлекали его от работы над формой, которой он владел безупречно.

Как я уже отмечал, представление об искусстве как об особой сфере деятельности со своими принципами, развивающейся обособленно, вне связи со зрителем или слушателем, стало в XX веке весьма распространенным. Существуют романисты, художники, танцоры, композиторы, бесперебойно выпускающие в свет произведения, главная цель которых — быть искусством. И пусть до этих работ есть дело немногим, их создатели нередко становятся знаменитыми — поскольку их творчество признается искусством.

С джазом же происходит как раз обратное. О деятелях джаза пишут и говорят так много именно потому, что миллионы людей любят джаз, и любят его порой так страстно, что готовы посвятить ему жизнь. Когда же к джазу начинают припутывать «искусство», то искренняя страсть исчезает и приходит дутая напыщенность. По моим представлениям, то, что с течением времени начинают расценивать как высокое искусство той или иной эпохи, рождалось из стремления прямо и непосредственно воздействовать на человеческие чувства — тревожить, будоражить, волновать, увещевать, забавлять, развлекать.

Лучшие произведения Эллингтона создавались именно с такой целью. Чудесные пьесы, которые мы так полюбили, были предназначены для танцевальных вечеров, для аккомпанемента певцам и чечеточникам, для развлечения публики в «Коттон-клаб» в Нью-Йорке, «Кристал-палас» в Фарго, «Палладиуме» в Лондоне. А когда Дюк забывал об этом, когда, вместо того чтобы думать о чувствах людей, он начинал подражать старинным образцам, которые он и сам часто по-настоящему не понимал, он терял себя, а его работа лишалась смысла.

Но, разумеется, он имел полное право делать свой выбор и едва ли был в этом одинок. Так ли уж это, в конце концов, важно, ведь он оставил нам такое количество непреходящих творений, что для изучения их потребовалась бы целая жизнь. Невозможно измерить наследие Эллингтона, и, я убежден, оно останется с нами надолго.

Allen, Walter С. Hendersonia. Highland Park: Walter С. Allen, n. d.

Balliett, Whitney, Jelly Roll, Jabbo, and Fats. New York: Oxford University Press, 1983.

Barnet, Charlie, with Stanley Dance, Those Swinging Years. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1984.

Berlin, Edward A., Ragtime. Berkeley: University of California Press, 1980.

Bigard, Barney, With Louis and the Duke, ed. Barry Martyn. New York: Oxford University Press, 1986.

Calloway, Cab, Of Minnie the Moocher and Me. New York: Thomas Y. Crowell, 1976.

Charters, Samuel В., and Kunstadt, Leonard, Jazz: A History of the New York Scene. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1962.

Conge, Du, Ada Smith, Bricktop. New York: Longstreet, 1972.

Dahl, Linda, Stormy Weather. New York: Pantheon Books, 1984.

Dance, Stanley, The World of Earl Hines. New York: Scribner's, 1977.

Dance, Stanley, The World of Swing. New York: Da Capo, 1979.

Dance, Stanley, The World of Duke Ellington. New York: Scribner's, 1970.

Ellington, Duke, Music Is My Mistress. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1973.

Ellington, Mercer, with Stanley Dance, Duke Ellington in Person. Boston: Houghton Mifflin, 1978.

Feather, Leonard, The Encyclopedia of Jazz. New York: Bonanza Books, 1965.

Feather, Leonard, From Satchmo to Miles. New York: Stein and Day, 1972.

George, Don, Sweet Man. New York: G. P. Putnam, 1981.

Gleason, Ralph J., Celebrating the Duke. New York: Dell, 1976.

Godbolt, Jim, A History of Jazz in Britain, 1919-50. London: Quartet Books, 1984.

Goddard, Chris, Jazz Away from Home. London: Paddidngton Press, 1979.

Gutman, Herbert G., The Black Family in Slavery and Freedom. New York: Pantheon Books, 1976.

Hammond, John, John Hammond on Record. New York: Summit Books, 1977.

Haskins, Jim, The Cotton club. New York: New American Library, 1984.

Hodeir, Andre, Jazz: Its Evolution and Essence. New York: Grove Press, 1956.

Jablonski, Edward, Happy with the Blues. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1961.