Остров Свиней - Хайдер Мо - Страница 66

— Ты можешь отказаться, — сказал я. — Я заставлю Финна разорвать контракт. Тебе надо только сказать и…

— Нет. Нет, не стоит. — Она нервно засмеялась. Сняв шапочку, провела рукой по коротким волосам и осторожно заглянула в зеркало, в котором отразилось ее лицо, робкое, ненакрашенное и бледное. — Я это сделаю. Конечно, сделаю.

Когда пришла стилистка, я оставил Анджелину на ее попечение и принялся расхаживать по студии, раздумывая над ее словами. «Что они обо мне думают?» Студия располагалась на складе с гладкими бетонными полами, потолочные балки были выкрашены в черный цвет, в темных углах как часовые стояли большие незажженные студийные лампы. С одной из балок до самого пола спускался свиток белой бумаги, а в центре находился небольшой вращающийся стул. По студии бродил ассистент: прилаживал лампы, открывал рассеиватели и тихо переговаривался с фотографом, склонившимся над камерой и смотревшим в видоискатель. Фотографу было лет двадцать с небольшим, и выглядел он так, словно имел постоянный контракт с каким-нибудь журналом альтернативной музыки типа «Мохо» или «Эн-эм-и», — из-за портрета Боба Марли на футболке и обтягивающих задницу джинсов. Они не видели, как я вошел, поэтому я несколько минут незаметно слушал их разговор, пока не понял, что они говорят о моделях-инвалидах.

— Сейчас это прямо какая-то мания. Марк Куинн и эта беременная пташка, Алисон Лаппер.

— Угу, и Эйми Маллинс… — добавил ассистент. — Обе очень клевые.

— Лично мне нравится. Это, как бы сказать, еще и очень своевременно.

— Я знаю.

— Это так своевременно, что даже не смешно. Пора, чтобы… — Фотограф внезапно замолчал и выпрямился, глядя в дальний конец студии. Мы с ассистентом обернулись, чтобы узнать, на что он смотрит. Дверь гримерной открылась, и на пороге появилась Анджелина, потрясенно моргая на свету. На ней было серебристое платье с низким вырезом, стоившее половину моего годового заработка, и выглядела она совсем по-другому: стилистка зачесала назад ее короткие вьющиеся волосы, они охватывали голову, словно черный шлем, приклеила накладные ресницы и подчеркнула губы ярко-красной помадой. Руки Анджелины тряслись, но лицо было невозмутимо, как у манекена, и казалось стеклянным — настолько оно выглядело идеальным. Сглотнув, она двинулась вперед — медленно, немного неуверенно, переставляя ноги так, словно боялась упасть. Затаив дыхание, мы смотрели, как она в полной тишине входит в студию, слышался лишь стук ее каблуков, эхом отдававшийся от высокого потолка. Подойдя к краю ярко освещенной площадки, она помедлила, затем быстро прошла к табурету и опустилась на него так, словно это был спасательный плот.

— Черт побери! — Фотограф потрясенно присвистнул — еле слышно, себе под нос. — Черт побери! — Он покачал головой, подтянул джинсы и подошел, встав в полуметре от Анджелины и глядя на нее с любопытством, словно она задала какой-то вопрос. Последовала долгая пауза, после чего он с удивлением произнес: — Какая же ты красивая, Анджелина! Да ты просто великолепна!

Сначала она лишь молча смотрела на него, словно не могла понять, что он сказал и кто он вообще такой. Может, он ее за что-то ругает? Но тут у нее внутри что-то щелкнуло, и краска прилила к щекам.

— Спасибо, — робко прошептала она. — Спасибо.

Все еще глядя на нее, он недоверчиво рассмеялся.

— Не за что, — сказал он. — Совершенно не за что.

Не отрывая от нее глаз, словно она могла убежать, он попятился назад к камере и вскинул вверх руки — так успокаивают пугливое животное.

— Не двигайся! — сказал он, глядя в видоискатель. — Не двигайся. — И прежде чем она успела понять, что происходит, сделал снимок. Сработала вспышка.

Анджелина удивленно заморгала.

— Вы уже сняли?

— Да, — сказал он, переключив камеру на дисплей и глядя на экран. Он бросил на нее взгляд. — Видишь, как это легко?

Было очень странно стоять там, за пределами светового круга, и смотреть, как она… даже не знаю, как это назвать — расправляет крылья, что ли, растет, если хотите. Каждый раз, когда мигала вспышка, мышцы ее лица чуточку расслаблялись — до тех пор, пока кукольная улыбка не исчезла и Анджелина стала выглядеть (даже я должен это признать) просто потрясающе. Никто не находил ее странной, никто не относился к ней снисходительно. Никого не раздражала ее манера сидеть, слегка склонившись набок, так как ей было неудобно на стуле и приходилось держаться за его края. Вместо этого с ней обращались так, будто она была настоящей звездой.

Сделав примерно двадцать снимков, ее переодели в другое платье и по-другому причесали. За день она сменила шесть различных нарядов, большинство из которых, с моей точки зрения, выглядело совершенно нелепо, но, должно быть, они представляли собой последний писк моды, так как все остальные воспринимали их совершенно спокойно — даже сама Анджелина. К трем часам мне пришлось присесть — так я устал. Но тут было и еще кое-что — фотограф начал меня раздражать.

Сначала мне очень нравилось смотреть, какой счастливой она становится, — но потом стало надоедать. Я уже был сыт по горло этими его дерьмовыми причитаниями «прекрасно, прекрасно». И тогда стал приглядываться к нему немного повнимательнее. Я отошел дальше в тень, где меня не могли видеть, и стоял там, теребя связку с ключами — то одевал, то снимал их с кольца, крутил на пальце и все время удерживал себя от искушения сказать: «Ты что, пытаешься ей понравиться? Перестань на нее пялиться!» И вот когда в самом конце дня (все были основательно измочалены, и я уже подумал, что наконец-то все кончилось) он подошел к ней и что-то очень тихо сказал, я сразу перестал крутить ключи и застыл на месте, внимательно за ними наблюдая. Анджелина перестала улыбаться. Она сидела, опустив глаза в пол, и слушала его, машинально приглаживая волосы за ухом и обдумывая то, что он говорил. Закончив, он выпрямился и сделал шаг назад.

— Ну что?

— Эй! — сказал я, перемещаясь поближе к съемочной площадке и ощущая на лице свет прожекторов. — Анджелина!

Но она не повернулась. Кажется, она даже меня не услышала. Не отрываясь, она смотрела ему в глаза. Прошла еще пара секунд, потом она слабо кивнула.

— Анджелина! — прошипел я.

Фотограф отвинтил камеру, снял ее со штатива и улегся на живот, опершись на локти и подняв камеру на уровень глаз. Он навел объектив на подол ее юбки, и вдруг, застав всех нас врасплох, она опустила руку, взялась за край ткани и подтянула ее к коленям.

Я сразу же получил эту фотографию и иногда рассматриваю ее — даже сейчас. Ее тонкие лодыжки, маленькие следы ног на бумаге, но больше всего ее третью, деформированную ногу — на вид она кажется более массивной, но можно смело сказать, что она сделана из того же материала, что и две остальные, и свисает там, отбрасывая свою собственную тень. Пожалуй, это лучший снимок во всей книге, но временами я готов убить фотографа.

Когда они закончили и Анджелина ушла, чтобы снять грим, кто-то принес кофе и бутылку газированной воды, и я со своим стаканом уселся рядом с фотографом, чтобы за ним присмотреть. Нельзя, чтобы он разговаривал с ней наедине.

Он сидел, развалившись на кушетке, и лениво крутил на руке браслеты. Если он и знал, что бесит меня своим поведением, то никак этого не показывал.

— Ну, — небрежно спросил он, — и что же случится, когда это всплывет? — Он сделал паузу, чтобы сделать глоток кофе, и повернулся ко мне: — Когда я смотрел на нее, у меня не выходила из головы мысль: а что, если ее папа прочитает эту книгу? Что он тогда подумает? Видите ли, на его месте я бы где-нибудь прятался.

Я спокойно посмотрел на него.

— Малачи Дав умер. Как он прочтет эту книгу?

— Разве?

— Вы что, не читаете газеты? Об этом твердят целую неделю.

— А, это тело в Дамфрисе! Но ведь ничего пока не подтвердили. Не было никаких заявлений, что это действительно он. Ведь так?

— Так, — тихо сказал я, словно разговаривал с непонятливым ребенком. — Они дожидаются результатов анализа ДНК. Но это он. Он умер.