Девятнадцать минут - Пиколт Джоди Линн - Страница 34

– Благословенны плачущие, – прочел пастор, – ибо они утешатся.

Джози вздрогнула. Была ли она плачущей? Можно ли было так объяснить ту дыру в сердце, которая становилась все больше с каждой попыткой ее залечить? Или она была не способна оплакивать, потому что это значило вспоминать, а этого она не могла?

Мама наклонилась к ней:

– Мы можем уйти. Только скажи.

Ей было трудно понять, кем она была на самом деле, но после случившегося других людей тоже было не узнать. Люди, которые никогда в жизни не обращали на нее внимания, вдруг называли ее по имени. У всех округлялись глаза, когда они смотрели на нее. И больше всех изменилась ее собственная мама – вроде тех сдвинутых бизнесменов, которые, едва не погибнув в какой-нибудь аварии, начинают защищать природу. Джози думала, что придется ссориться с мамой, чтобы пойти на похороны Мэтта, и была удивлена, когда мама сама это предложила. Этот тупой психоаналитик, которого Джози приходится посещать, – и скорее всего так будет до конца жизни – все время говорит о завершении. Вероятно, завершение должно означать, что она поймет: потери – это часть жизни, и их нужно пережить, как проигрыш в футбольном турнире или потерю любимой футболки. Завершение также значило, что ее мама превратилась в сумасшедшего, гиперопекающего робота, который постоянно спрашивает, чего ей хочется (интересно, сколько чашек травяного чая можно выпить и не лопнуть?), и пытается вести себя как обычная мать, по крайней мере в ее собственном представлении. «Если ты действительно хочешь, чтобы мне стало лучше, – хотелось сказать Джози, – возвращайся на работу». Тогда можно было бы все списать на занятость, как всегда. И потом – ведь это именно мама научила Джози притворяться.

Впереди стоял гроб. Джози знала, что он закрыт: услышала из разговоров. Трудно было представить, что Мэтт находится внутри черного лакированного ящика. Что он не дышит, что вместо крови в его вены закачали химикаты.

– Друзья, мы собрались здесь, чтобы почтить память Мэттью Карлтона Ройстона. Бог любит и защищает всех нас, – сказал пастор. – Мы можем излить свое горе, дать волю злости, ощутить пустоту и знать, что Бог с нами.

В прошлом году на уроке истории Древнего мира они учили, как египтяне готовили мертвых к погребению. Мэтт, который занимался только тогда, когда его заставляла Джози, был искренне восхищен. И тем, как мозг высасывали через нос, и тем, что вместе с фараоном в гробницу отправлялось все, что ему принадлежало, и тем, что любимых животных хоронили рядом с ним. Джози в голос читала эту главу в учебнике, а Мэтт слушал, положив голову ей на колени. Он остановил ее, положив ладонь ей на лоб.

– Когда я умру, – сказал он, – я заберу тебя с собой.

Пастор обвел взглядом прихожан.

– Смерть тех, кого мы любим, может потрясти нас до глубины души. А когда этот человек так молод, так полон сил и стремлений, чувство горечи и утраты становится невыносимым. В таких случаях мы обращаемся за поддержкой к нашим друзьям и семьям. Ищем плечо, на котором можно поплакать. Ищем человека, который может пройти этот путь боли и страдания вместе с нами. Мы не можем вернуть Мэтта, но можем быть спокойны, зная, что там он обрел покой, которого нет здесь.

Мэтт не ходил в церковь. Он считал это напрасной тратой воскресного утра и был уверен, что Бог скорее ездил бы на джипе и играл в хоккей, вместо того чтобы сидеть в духоте и читать молитвы.

Пастор отошел в сторону, уступая место отцу Мэтта. Джози его, конечно, знала: он всегда по-дурацки шутил и рассказывал несмешные анекдоты. Когда-то он играл в хоккейной команде Вермонтского университета, пока не повредил колено, и возлагал большие надежды на Мэтта. Но за одну ночь он сгорбился и постарел, словно от него осталась одна только оболочка. Он встал и заговорил о том, как впервые привел Мэтта на каток, как тащил его за конец клюшки и не сразу понял, что Мэтт уже за нее не держится. В первом ряду начала плакать мать Мэтта. Громкие всхлипывания разбивались о стены церкви, как брызги краски.

Не понимая, что делает, Джози встала.

– Джози! – сердито прошептала мама рядом, на долю секунды став той мамой, к которой Джози привыкла, к той, которая никогда не стала бы привлекать к себе лишнее внимание. Джози так дрожала, что казалось, ее ноги не касались земли, ни когда она шла по проходу в черном мамином платье, ни когда подошла к гробу Мэтта, который притягивал ее, словно магнит.

Она чувствовала на себе взгляд мамы Мэтта, слышала перешептывание собравшихся. Она подошла к гробу, поверхность которого была настолько тщательно отполирована, что она увидела в отражении себя, преступницу.

– Джози, – сказал мистер Ройстон, спустившись с возвышения, чтобы обнять ее. – С тобой все в порядке?

Горло Джози сжалось, словно бутон розы. Как может человек, чей сын умер, задавать этот вопрос ей? Она почувствовала, что исчезает, и спросила себя, можно ли превратиться в привидение, не умерев, было ли это только формальностью?

– Хочешь что-то сказать? – предложил мистер Ройстон. – О Мэтте?

И прежде чем она поняла, что происходит, отец Мэтта провел ее на возвышение. Она мимоходом отметила, что мама поднялась со своего места и стала пробираться вперед. Зачем? Чтобы забрать ее? Чтобы не дать ей сделать еще одну ошибку?

Джози посмотрела на лица, которые были ей знакомы и которые она видела впервые. «Она любила его, – думали они. – Она была с ним, когда он погиб». Ее дыхание замерло в груди как мотылек в сетке.

Но что она скажет? Правду?

Джози почувствовала, как дрогнули губы, как искривилось ее лицо. Она разрыдалась так горько, что деревянные половицы церкви заскрипели, так громко, что даже Мэтт в своем наглухо закрытом гробу, Джози была уверена, слышал ее.

– Мне очень жаль, – выдавила она – ему, мистеру Ройстону, всем, кто слышал. – Господи, мне так жаль.

Она не заметила, как мама поднялась по ступенькам, обняла ее и отвела за алтарь в небольшой коридорчик, которым пользовался органист. Она не сопротивлялась, когда мама протянула ей бумажный носовой платок и гладила по спине. Она даже не возражала, когда мама убрала ей волосы за уши – она делала это так давно, что Джози уже почти забыла этот жест.

– Все наверняка думают, что я идиотка, – сказала Джози.

– Нет, они думают, что тебе недостает Мэтта. – Мама помолчала. – Я знаю, ты думаешь, что это твоя вина.

Сердце Джози стучало так сильно, что тонкий шифон платья дрожал.

– Солнышко, – сказала мама, – ты не могла его спасти.

Джози достала еще один платок и сделала вид, что мама все правильно поняла.

Максимальная безопасность требовала, чтобы у Питера не было сокамерника. Его не водили на прогулку. Еду приносили три раза в день прямо в камеру. Охранники проверяли, что он читает. А поскольку его до сих пор считали склонным к самоубийству, в его камере были только койка и унитаз – ни простыни, ни матраца, ничего такого, с помощью чего можно было бы попрощаться с этим миром.

Стена камеры состояла из четырехсот пятнадцати шлакоблоков, он сосчитал. Дважды. С тех пор ему оставалось только смотреть в объектив камеры слежения. Питеру было интересно, кто находится по ту сторону. Представлял себе компанию охранников, собравших около монитора, которые смеялись и подталкивали друг друга локтями, когда Питеру нужно было сходить в туалет. То есть еще одна группа людей, которые нашли способ посмеяться над ним.

На видеокамере была красная лампочка, индикатор сети, и простая линза, переливающаяся всеми цветами радуги, объектив был окружен резиновым бампером, похожим на веко. Питер вдруг подумал, что если бы он и не собрался сводить счеты с жизнью, то через пару недель такое желание у него появится.

В тюрьме свет не выключали, только приглушали. Вряд ли это имело какое-либо значение, поскольку все равно ничего другого, кроме как спать, не оставалось. Питер лежал на койке, думая о том, может ли человек потерять слух, если не пользуется им, и происходит ли то же самое с даром речи. Он вспомнил, как на уроке истории им рассказывали, что, когда коренных американцев бросали в тюрьму, они иногда просто падали замертво. Им объяснили, что человек, привыкший к свободному пространству, не мог вынести заключения, но у Питера была другая версия. Когда единственный, с кем можно поговорить, – это ты сам, а общаться не хочется, то есть только один способ уйти.