Предупреждение директорам зоопарков - Клейн Жерар - Страница 3

Я обратился к библиотекарю музея, хрупкому человечку неопределенного возраста с густыми седыми бровями, чья любезность сравнима лишь с любезностью его коллег из Британского музея. В одиннадцати тысячах пятистах шестидесяти томах музейной библиотеки ничего похожего не описывалось. Правда, мы не успели просмотреть все тома.

Быть может, уважаемый профессор Шметтерлинк сообщит вам что-нибудь дельное, сказал мне библиотекарь в заключение, когда мы отказались от изнурительных поисков. Он интересовался этими животными.

Я смутно помнил профессора Шметтерлинка, старого, но весьма уважаемою человека. Не знаю, имел ли он право на звание профессора, поскольку никаких диссертации никогда не защищал. Он как-то незаметно перешел из стана студентов в стан преподавателей, оставшись по своему складу вечным студентом, и я тут же поверил, что в нем было достаточно юношеской любознательности, чтобы обратить внимание на странных существ.

Он уехал? спросил я разочарованно.

Разумеется, почти шепотом ответил библиотекарь, хотя кроме нас в кабинете никого не было. Вернее будет сказать, он исчез.

Исчез? повторил я, ничего не понимая.

Кажется, он отсутствует уже две недели. За это время его никто не видел. Секретарь музея даже кого-то отправлял к нему домой, дабы осведомиться, не болен ли он. У него нет телефона. Дверь была заперта, а ставни прикрыты. Консьержка не знает, где он.

Ему могло стать плохо, когда он сидел дома, сказал я поморщившись, а…

Ну что вы, консьержка убирает в его квартире по утрам. Она позволяла директору посетить квартиру…

И директор поехал?

Не сразу. Через несколько дней. Все было в порядке. Потом кто-то вспомнил, что Шметтерлинк готовил публикацию о пещерных животных Арьежа. Наверно, уехал, не дождавшись отпуска. Согласно правилам, он должен был уведомить об этом секретариат и оставить адрес, но пунктуальность не в его привычках. Поэтому об исчезновении пока предпочли забыть. Думаю, Шметтерлинк вскоре объявится. Между нами, я не очень страдаю от его отсутствия. У него прескверная привычка загибать уголки на страницах и слюнить пальцы, перелистывая книгу.

Его семью известили?

Не думаю, что она у него есть.

А полицию?

Библиотекарь даже передернулся от возмущения.

Полицию? Дорогой мои, да к ней пришлось бы обращаться по двадцать раз в году, если делать драму из каждого необъявленного отсутствия любого профессора. Заметьте, я говорю необъявленного, а не немотивированного. Свобода исследователя не пустой звук. Нет, не ищите здесь особых тайн. Жаль, что уважаемый профессор Шметтерлинк в отпуске, а то бы он мог поделиться своими знаниями.

Библиотекарь моргнул, сдвинул на несколько сантиметров затекшую ногу, пригладил редкие волосы.

И все же, тихо добавил он, он выглядел очень странным в последнее время. Эти твари очень занимали его. Даже слишком, если вам небезынтересно мое мнение. Не берусь утверждать, что Шметтерлинк лишен странностей, но в последние дни они проявились с особенной силой. Похоже, он простите мне это выражение просто свихнулся.

Свихнулся? переспросил я.

Однажды он мне сказал только, бога ради не говорите никому об этом, что эти животные говорят между собой! Естественно, я решил, что он шутит, но он был столь же серьезен, как господин генеральный инспектор. Животные! И говорят! В зоологическом саду!

Он долго их наблюдал?

Слишком долго, по моему разумению. Но все же они не очень его увлекли, если он уехал в Арьеж.

Ну что ж, буду рад встретиться с ним, когда он возвратится, сказал я, прощаясь.

Позволю себе забежать несколько вперед и предположить, что мне никогда не доведется встретиться с профессором Шметтерлинком, даже если я выберусь отсюда. У меня нет никаких доказательств, но мне кажется, что он был моим предшественником здесь или его содержат в другом месте, хотя не исключен и фатальный исход. Зная высокую вероятность последней гипотезы, я не могу не отдать должного его прозорливости, приведшей профессора, как и меня, к роковой небрежности.

Тщетные поиски отнюдь не охладили моего любопытства, а, скорей, подогрели его. Теперь я почти все свободное время проводил вблизи загона с мокрилиями. Вначале я часами буквально висел на решетке, но потом меня стало беспокоить, что какому-нибудь смотрителю мое поведение покажется подозрительным, да и животные могут почувствовать слишком пристальное внимание. С тех пор я расхаживал взад и вперед по аллее. Я простаивал у соседних клеток, делая вид, что смотрю поверх них на лужайку, где резвились окапи. Во мне зрела уверенность, что мокрилии в моем присутствии сознательно избегают какой-либо деятельности. Мне хотелось поближе познакомиться с их нравами, и я заранее чувствовал смущение, опасаясь увидеть нечто неприличное, хотя мои познания о повадках животных закалили меня и, откровенно говоря, я уже давно отбросил антропоцентризм, который вынуждает большую часть человечества распространять свои моральные категории и свое понимание приличии на мир животных. Несмотря на странный вид, мокрилии упрямо продолжали играть роль пленников зоопарка. Два или три раза я видел, как они едят, если можно так назвать отвратительную операцию, свидетелем которой я был в самый первый раз. Размышляя о причинах моего почти маниакального интереса, я понял, что его истоки крылись в холодно-суровом и умном взгляде голубого глаза, брошенном на меня в первую встречу.

С тех пор веко лобового глаза ни у одного из них не открывалось. Но иногда, отвернувшись, я чувствовал, как три или четыре безжалостных зрачка упирались мне в спину, однако как быстро я ни поворачивался, мне не удавалось разглядеть ничего, кроме нароста на лбу. Я даже засомневался, действительно ли видел этот глаз. Может, я стал жертвой собственного воображения?

Я не придавал особого значения словам библиотекаря о странном бреде Шметтерлинка. Но иногда задавал себе тот же вопрос. Ибо обладатель увиденного мною глаза мог говорить в этом я был абсолютно уверен. Нередко утверждают, что взгляд животного способен многое сказать, но, скорее всего, речь здесь идет о выражении эмоций. Однако взгляд чудища (во всяком случае, в моем восприятии) свидетельствовал о том, что оно в самом деле владеет речью. Найди в себе достаточно смелости, я подошел бы к самой решетке и обратился к мокрилиям, чтобы посмотреть на их реакцию. Но я боялся показаться смешным, если не сумасшедшим. Я не намерен был твердить им «цып-цып-цып», как это делают некоторые у вольер со слонами или террариумов со змеями и даже пауками. Я хотел обратиться к ним с речью, задать несколько вопросов, а затем, если бы они выказали признаки разума, попробовать обучить их нашему языку. Однако нескончаемая жизнь зоосада, прогулки посетителей, неожиданные появления смотрителей удерживали меня. Но во мне росла уверенность, что в мое отсутствие в саду происходили странные вещи.

Однажды утром, когда я проскользнул в зоопарк задолго до его открытия вместе с персоналом, дверь загона оказалась открытой. Я с криком бросился по аллее и остановился, лишь почувствовав на локте руку смотрителя-бельгийца. Услышав его спокойное: «Что это вам привиделось?», я сделал над собой невероятное усилие, чтобы не закричать, что мокрилии сбежали, но сдержался и пробормотал:

«Там открыта дверца клетки, животные могут сбежать».

Смотритель побледнел и в свою очередь бросился в указанном мной направлении. Я боялся, что он найдет дверцу закрытой, но она была действительно распахнута. Смотритель подозрительно глянул на меня. Я знал, о чем он думает. С одной стороны, он немного знал меня и считал достаточно здравомыслящим, а с другой сколько тут бывает таких любителей животных, что готовы в любой момент отворить всякую дверцу, дабы подарить им мнимую свободу. К счастью, смотритель долго не сомневался. «Опять нализался, пробормотал он. Положил подстилку и забыл закрыть дверцу».

С этими словами он вошел в загон, не имея в руках ничего, кроме связки ключей, и с лязгом захлопнул за собой дверцу. Затем пересек пустую территорию, направляясь к пещере, и скрылся в ней. Появился он, почесывая в затылке.