Клеопатра - Шифф Стейси - Страница 61

Диктатор планировал одновременное нападение с суши и с моря. Вечером тридцать первого июля во дворце состоялся мрачный, молчаливый ужин. Октавиан разбил лагерь перед внутренними воротами Александрии у городского ипподрома. Флот стоял на якоре прямо у входа в гавань. Над некогда веселым городом разлилась зловещая тишина. Собрав друзей, Антоний предложил им устроить последний пир, ведь завтра у них, возможно, будет новый хозяин, а сам он обратится в прах. Его друзья разрыдались при таких словах, а он их утешал. Полководец не стал просить их о бессмысленном сопротивлении, для себя же он хотел лишь достойной смерти. На восходе первого августа Антоний с остатками пехоты вышел из городских ворот, расположившись так, чтобы видеть перемещения на море. Город был погружен в тишину. Антоний стоял неподвижно, нервно ожидая исхода битвы. Его флот подошел вплотную к кораблям Октавиана и приветствовал неприятеля поднятыми веслами. Флот Октавиана вернул приветствие, после чего, как Антоний мог видеть с берега, корабли, не вступая в бой, вместе вернулись в гавань. Не успели два флота слиться в один, как Антония бросила и кавалерия. Пехота вступила в вялую перестрелку с противником. В негодовании от того, что «Клеопатра предала его ради врагов, с которыми он боролся ради нее», Антоний бежал во дворец. Страшные обвинения можно приписать его помутившемуся рассудку, однако не склонный доверять египтянке Дион принимает их за чистую монету. Для него нет никаких сомнений в том, что Клеопатра предала Антония и сделала так, чтобы флот перешел на сторону Октавиана. Такое в принципе возможно: царица старалась сохранить для себя утерянное Антонием пространство для маневра. Однако достоверной информации мало, а главные источники пристрастны. Дион везде видит предательство, а Плутарх губительные страсти. Охваченный паникой город теперь принадлежал Октавиану.

Предательница или нет, Клеопатра не стала дожидаться возвращения Антония. У нее не было ни малейшего желания выслушивать его напыщенные тирады. С любовником было покончено, окончательно и бесповоротно. Сбежав от Антония, Клеопатра с верными слугами поспешила в мавзолей. Они закрыли за собой массивные двери и опустили решетку. Вход был надежно заблокирован, но царица приказала на всякий случай задвинуть засовы. Дион полагает, что все это было хорошо разыгранным спектаклем. Октавиан не прекращал слать египтянке утешающие письма, и она вполне могла обменять жизнь любовника на спасение страны. Полное драматизма бегство в мавзолей было призвано подтолкнуть Антония к самоубийству. Полководец подозревал, что это уловка, «но, будучи ослепленным любовью, гнал от себя эти мысли и жалел царицу больше, чем самого себя». Принять версию Диона трудно: при всем двуличии Клеопатра не была бессердечной. Узнав о ее смерти, Антоний без сомнения не стал бы жить дальше. Тем не менее, согласно Диону, укрывшись в мавзолее, египтянка отправила Антонию гонца с сообщением о ее смерти.

Зачем она его обманула? Клеопатру обвиняют в таком количестве измен, что именно этот обман, пожалуй, самый гуманный и наименее неожиданный, не может не вызывать сомнений. В конце концов, Антоний давно предлагал убить себя, чтобы спасти ее. Октавиану живой Антоний был ни к чему, да и Клеопатре он скорее мешал. Кто?то должен был помочь ему уйти из жизни, хотя потерпевшие поражение римляне, как правило, делали это сами. Отправленное письмо могло дойти до адресата в искаженном виде еще до того, как его содержание переврали историки. В любом случае Антоний не стал тянуть время: без Клеопатры он потерял смысл жизни. Да и обидно было вновь оказаться трусливее женщины. Полководец получил горькую новость в присутствии друзей и свиты. Согласно Плутарху, он без промедления снял нагрудник и прокричал: «О, Клеопатра! Меня пугает не то, что я потерял тебя, так как скоро мы воссоединимся. Но мне горько, что столь великий человек, как я, уступил женщине в храбрости». Согласно более ранней договоренности, слуга Антония Эрот согласился убить его, если возникнет такая необходимость. Антоний попросил его исполнить обещание. Эрот достал меч и, отвернувшись от своего господина, убил себя. Римлянину оставалось лишь аплодировать его мужеству и примеру. Выхватив свой меч с удлиненным стальным навершием, он вогнал его себе между ребер, проткнув живот, но не задев сердца. Теряя сознание и обливаясь кровью, Антоний упал на скамью. Скоро он пришел в себя. Как это было на него похоже – оставлять работу недоделанной. Проигравший полководец умолял соратников пресечь его мучения, но они, в очередной – теперь последний – раз предав, вышли из комнаты.

Крик отчаяния заставил Клеопатру подняться на недостроенную крышу мавзолея: в Египте строили быстро, но не так, как хотелось бы. Ее появление должно было вызвать смятение – значит она жива! – хотя, если верить Диону, никто, кроме Антония, особенно не удивился. И вновь рассказы Плутарха и Диона расходятся. Так и остается непонятным, узнал ли Антоний первым, что Клеопатра жива, или она вначале услышала, что он при смерти. Затем, по версии Диона, царица поспешила к нему, а по мысли Плутарха, велела принести умирающего к себе. К этому времени Антоний уже потерял слишком много крови. Помощник Клеопатры нашел его на полу стонущим от боли.

Слуги Антония на руках отнесли его к мавзолею. Из окна Клеопатра сбросила веревки, которые использовали для поднятия каменных блоков. К ним привязали обмякшее тело, и Клеопатра сама, при помощи двух давних знакомых Антония Ирады и Хармион, стала тянуть его наверх. Невозможно описать это лучше, чем сделал Плутарх. Такое не удалось даже Шекспиру. «Нельзя представить себе зрелище жалостнее и горестнее. Залитого кровью, борющегося со смертью, поднимали его наверх, а он простирал руки к царице, беспомощно вися в воздухе. Ибо нелегкое то было дело для женщины, и Клеопатра, с исказившимся от напряжения лицом, тянула веревки, вцепившись в них что было сил, под ободряющие крики тех, кто стоял внизу и разделял с нею ее тревогу». Уложив возлюбленного на скамью, она принялась стенать и рвать на себе одежды. Это единственный из дошедших до нас случаев, когда Клеопатре изменила ее колоссальная выдержка. Она, поддавшись чувствам и «проникшись состраданием к его бедам, забыла о своих». Эти двое были вместе большую часть десятилетия. Клеопатра вымазала свое лицо его кровью. Она била себя в грудь и царапала ее ногтями. Царица называла Антония господином, полководцем и мужем; даже сейчас она помнила, как надо обращаться с мужчинами. Он заставил ее прекратить крики и потребовал глоток вина, «то ли потому, что хотел пить, то ли надеясь таким образом приблизить свой конец». Напившись, Антоний стал убеждать Клеопатру позаботиться о собственной безопасности и договориться с Октавианом, но так, чтобы избежать позора. Похоже, у него все же оставались сомнения в ее честности. Среди людей Октавиана он советовал более всего доверять Гаю Прокулею, своему бывшему другу. Клеопатре не стоило оплакивать его участь: ведь он познал и славу, и счастье. Ему довелось сделаться величайшим из людей и умереть благородной смертью, потерпев поражение от соотечественника. Антоний умер на руках у Клеопатры под звук прибоя, доносящийся снаружи.

Пока Антоний совершал мучительное восхождение в мавзолей, один из его телохранителей, спрятав под одеждой меч господина, спешил в лагерь Октавиана. Там он показал тяжелый окровавленный клинок и поведал о самоубийстве. Октавиан немедленно удалился в свой шатер, где, совсем как Цезарь после смерти Помпея, лил крокодиловы слезы о «человеке, который был его родственником, соправителем и товарищем во многих делах и битвах». Избавиться от Антония было непросто. В тот самый момент, когда его соперник умирал на руках Клеопатры, Октавиан занялся самооправданием, достав письма, которыми он обменивался со своим бывшим шурином за последние несколько лет, и прочитав их своим приближенным. Не правда ли, он обращался к родичу с неизменным дружелюбием, а тот отвечал бранью и оскорблениями (впоследствии он позаботился о том, чтобы уничтожить письма, хранившиеся у Антония). После этого сеанса художественного чтения Прокулей отправился в дорогу и прибыл к Клеопатре через несколько минут после смерти Антония.