Лето больших надежд - Виггз Сьюзен - Страница 57

— Значит, мать Маришки знала, что происходит?

— Может быть. Я не знаю. Я даже не знаю, осознавала ли Маришка в тот момент, что она беременна, или она просто бросила меня. — Он покачал головой. — Мне не стоило верить в то, что она сказала мне в тот день. Я должен был верить в то, о чем она не говорила. Ее жестам, ее нервности, тому, как она обкусывала ногти на пальцах.

У Оливии кружилась голова. Она понимала, что узнала лишь сюжет истории, но деталей недоставало. Но факт заключался в том, что ее отец был влюблен в Маришку Маески.

— Значит, ты не расторгнул помолвку с мамой, просто чтобы сдержать свои клятвы?

— Это не так. — Он посмотрел на небо за окном квартиры. — Я не горжусь тем, как я справился с ситуацией, и то, что я был молод, не извиняет моей глупости.

— Что ты сказал маме, когда увидел ее снова?

— Я сказал, что мы должны разорвать помолвку. Что я не думаю, что мое сердце все еще ее желает.

— Ты не думал? — потребовала ответа Оливия, теперь она была в ярости. — У тебя было целое лето, чтобы подумать об этом. К тому моменту, как ты обсуждал это с моей матерью, ты должен был знать.

— Я не знал, — признал он.

Она взглянула на фотографию на столе и вздрогнула. Ее больше всего задевало не только то, что он был с кем-то еще, будучи обручен с ее матерью. Самую большую боль причиняло то, как счастлив он был с Маришкой. Оливия никогда, никогда не видела его таким счастливым.

— Солнышко, — сказал он, — скажи мне, о чем ты думаешь?

— Поверь мне, тебе лучше этого не знать.

— Позволь мне судить самому. У нас и так слишком много секретов.

— Хорошо. Если ты хочешь знать, когда я посмотрела на фотографию, я почувствовала зависть. Я хотела бы, чтобы ты был так же счастлив с мамой.

— Ты слишком много прочла на одном моментальном снимке. Все так выглядят, когда они молодые и вся жизнь лежит перед ними. — Он положил свою руку на ее. — Я пытался — мы с твоей матерью оба пытались и долгое время надеялись, что у нас все получится.

Она убрала руку. Несмотря на тепло летнего дня, его пальцы были холодными.

— После того как ты сказал маме, что разрываешь помолвку, она… что она сделала? Все равно заставила тебя жениться на ней? Я не понимаю, папа. Ты кое-что не договариваешь.

Он снова посмотрел в окно:

— Твоя мать не была… в ответе за разрыв помолвки. По ее совету мы вернулись в школу и вели себя так, словно мы пара. Она сказала мне, что это только на несколько дней. Но потом между нами все изменилось. Все стало лучше. Я помню, почему я стал встречаться с твоей матерью с самого начала, почему я сделал ей предложение. Она была — и все еще остается — красивой, умной и вдумчивой.

— И она была доступна, не забывай этого, — сказала Оливия.

— Я был одинок в те дни.

— Но это лучше, чем оставаться не с тем человеком.

— Ты умнее, чем я был. — Он поглядел ей в глаза. — Послушай, мне жаль, что эта помолвка не удалась. Мне жаль, что мы причинили тебе боль. Но я горжусь тобой, горжусь, что ты знаешь достаточно, чтобы все это прекратить. И что у тебя есть мужество взглянуть в лицо чему-то реальному, чему-то достаточно глубокому, что длилось целую жизнь.

Несмотря на ее злость на него, Оливия вдруг поняла. В тот день, когда они с Рэндом порвали, ее отец говорил с удивительной проницательностью: «Есть любовь, которая имеет силу спасти тебя, провести тебя через жизнь. Ты должен сделать это, или ты умрешь. И когда она кончается, твоя душа начинает кровоточить, Ливви. Клянусь, в жизни больше нет подобной боли».

Теперь, наконец, она точно знала, где был источник этой проницательности. Ее отец был там. Эти слова не были простой банальностью. Он знал это из личного опыта. Однажды он так любил. Только объектом этой любви была незнакомка — Маришка Маески.

— Я хотел сделать твою мать счастливой, — сказал он. — Я хотел быть достойным ее. Я хотел этого больше всего на свете. Иногда, если ты чего-то очень сильно хочешь, ты заставляешь это случиться одной только силой своей воли.

— Боже, неужели ты ничему не научился? — спросила она разочарованно. — А мама? Вы поженились в декабре 1977-го. Зачем было так торопиться? Вы оба были молоды, впереди у вас был юридический факультет. — Она замолчала, его взгляд витал где-то на потолке. — Ты должен сказать мне, папа. Я уже и без того слишком много знаю.

Он долго колебался, подыскивая нужные слова. Он показался ей таким постаревшим. Когда ее привлекательный, живой отец превратился в измученного старика? Наконец, он сделал глубокий вдох:

— Это же еще и история твоей матери.

— И моя, черт тебя побери, — фыркнула Оливия. — Я заслуживаю того чтобы знать. — Она не могла себе представить, от чего он оберегает ее мать.

— Твоя мама не думала, что тебе следует это знать.

— Не заставляй меня звонить ей. Не поступай так с ней.

Он сделал паузу, потом глубоко вздохнул:

— Это был… ребенок.

Его слова были ударом для Оливии.

— Что?

— Мы с твоей матерью пытались восстановить отношения. Мы думали, что это сработает. Она была… гм… она была беременна, когда мы поженились. Никто не знал, почему мы перенесли дату свадьбы. Ребенок родился бы преждевременно, как сегодня говорят люди, но мы были счастливы. — Он сложил кончики пальцев, глядя на пространство между руками. — Потом, через две недели после свадьбы, у Памелы случился выкидыш. Это было печальное и трудное время для нас обоих.

Оливия только могла вообразить себе это. Брак был непрочной структурой, основанной на самом зыбком из фундаментов, — виноватый, с разбитым сердцем молодой человек и амбициозная женщина, намеренная найти «подходящую» партию по неправильной причине. Они, вероятно, возложили все свои надежды на ребенка, которого они сделали, и, когда ребенок перестал существовать, они остались вместе, пытаясь сохранить свой разрушающийся брак.

— Ты знаешь, папа, я не очень разбираюсь в вопросах кармы, но я должна сказать, что ты мог воспринять эту неудачу как знак.

— Знак чего? Что мы не должны были прежде всего жениться или что мы должны были больше работать над тем, чтобы полюбить друг друга? — Он вздохнул. — Ты хотела знать, что случилось, я рассказал тебе. Я хотел бы, чтобы наш брак был более удачным, но я уверен, черт побери, что я о нем не жалею, потому что он принес мне тебя.

Несмотря на весь свой гнев и разочарование в отце, Оливия почувствовала признательность.

— И ты думаешь, что Маришка родила от тебя Дженни Маески.

Его лицо было серым от пережитого.

— Что ты собираешься теперь делать?

— Ну, во-первых, я собираюсь поблагодарить тебя за то, что ты мне рассказала.

— Почему бы мне было не рассказать тебе?

— Ты единственный ребенок. Моя единственная наследница. Могут быть кое-какие изменения в этом статусе.

Она коротко рассмеялась. Она испытывала так много противоречивых чувств — сожаление о том, что ее родители так многое скрывали от нее. Ревность от того, что ее отец был счастливее с другой женщиной, чем с ее матерью. И да, страх, что существование другой дочери потрясет ее мир. Но не по той причине, о которой думал отец.

— Поверь мне, мое наследство волнует меня меньше всего. И ты все еще не ответил на мой вопрос.

— Есть масса вещей, которые я должен сделать, — сказал он. — Мне нужно кое-что проверить, затем приехать в Авалон, чтобы встретиться с ней и подтвердить тот факт, что я — ее биологический отец, выяснить, знает ли она обо мне. Выяснить, где Маришка. Что, если Дженни вырастил мужчина, которого она считала своим отцом?

— Из того, что я узнала, похоже, что ее растили бабушка с дедушкой.

— Может быть, и так, но она может считать отцом кого-то другого. Что будет с семьей, если я просто появлюсь и заявлю на нее свои права? Я хочу поступить правильно, но не хочу причинять боль еще и этим людям.

Оливия кивнула:

— Почему я чувствую, что мне нужно выпить?

Он встал и подошел к бару.

24.