Тьма сгущается - Кларк Саймон - Страница 20

“Нет, машина не взорвалась, – мысленно возразил Ричард. – Она схлопнулась. Как бумажный пакет под ногой мальчишки. Под огромной тяжестью. Под невидимой тяжестью”.

– Мне очень жаль, – тихо проговорил Майкл. – Я не хотел...

– Еще бы тебе не жаль! – брызгал слюной Джо. – Я думаю! Вмазал нас всех в дерьмо! Что ж нам, умирать теперь? Ну?

– Я этого не хотел. Я...

“...спасти его не удалось. Если бы определили причину...”

Ричард гнал машину по шоссе. Стрелка спидометра перевалила за сотню. Джо вопит, Эми плачет, Кристин твердит, что надо позвонить в полицию, чужак тихо пытается вставить слово, но все это словно издалека.

Ричард по внутренней полосе обогнал цистерну с бензином. Гнать так – самоубийство, но пережитое час назад выбило его из колеи; попросту перепугало до смерти. Он отстраненно подумал о самом себе: “Когда я в последний раз испытывал подобный страх?”

“...через несколько минут скончался. Тайна его гибели...”

“Кто скончался?” – думал Ричард. Его мозг словно разделился на несколько независимых частей. Одна вела машину. Ф-рр-р! Обогнал по усыпанной щебенкой обочине колонну чертовски медлительных трейлеров, перегоняемых на новые пастбища. Дышать что-то трудно. Воздуха не хватает, а каждый вдох дается с трудом.

Другая часть мозга прислушивалась к радиопередаче. Приемник во всей этой дьявольской катавасии так и не дошли руки выключить. Дикторша рассказывала о чьей-то смерти. Чьей? Отчего-то Ричарду это казалось важным. Таким важным, что хотелось увеличить звук и крикнуть всем, чтобы они заткнулись. Ощущение удушья усилилось.

“...Ему было всего двадцать восемь лет, – продолжала дикторша,– Но мир рок-музыки уже никогда не будет прежним...”

Двадцать восемь лет? Мужчина? Может, Джим Моррисон? Нет, когда сердце Моррисона не выдержало горячей ванны в номере парижской гостиницы, он был старше. Брайен Джонс?

– Слушай! – Брызги слюны изо рта Джо обожгли Ричарду загривок, – Ты преотлично знаешь, кто это вытворял. Что это было? Гранаты, чтоб их, или еще что?

Чужак отозвался:

– Позвольте мне объяснить. Это...

– Мама, – всхлипывала Эми, уткнувшись лицом в колени матери. – Я домой хочу. Мне тут не нравится. Я...

– Ричард! Осторожно!

Голос Кристин прорвался сквозь пелену звуков. Голова Ричарда мотнулась вперед. Они чуть не врезались в задние колеса грузовика, приткнувшегося у обочины. У Ричарда лязгнули зубы. На такой скорости их легковушку вогнало бы под высокий борт, и верх машины снесло бы вместе с головами.

Скрежет тормозов, вой гудков. Ричард выкрутил баранку вправо, правые колеса прошелестели по придорожной осоке.

– Останови машину, Ричард, – взмолилась Кристин.

– Нельзя, – негромко возразил Майкл. – Нужно двигаться.

– Ма-ама, я хочу домо-ой!

“...Он умер, но его песни живы...”

– Кто, так тебя и так, за тобой гонится? Кто?

Машина выровнялась, а изолированная часть мозга продолжала размышлять над собственной проблемой: “О чьей смерти речь? Элвис Пресли? Бадди Холли?

И когда он в прежней жизни испытывал подобный страх?”

Ричарду вдруг вспомнился темный сад. Газоны засыпаны снегом. А с него течет. Отчего?

Хоть убей, не вспомнить. Помнится только, он так промок, что с одежды капало. Ему было лет десять. Его трясло, но не от холода. От страха.

Случилось что-то ужасное. Что-то, связанное с домом, перед которым он стоял. Шторы не задернуты. В комнатах яркий свет. В окно видна рождественская елка, огоньки свечей в зеленых лапах. И ему отчаянно хочется подойти, постучать в дверь. И когда кто-нибудь откроет, задать вопрос. Невероятно важный вопрос. Невозможно уйти из сада, не получив ответа. Но он боится спросить. Стоит по щиколотку в снегу. Из носа течет, мокрая одежда прилипла к телу.

Снова гудки. Стрелка на ста двадцати.

В любую секунду машина может вылететь за обочину и, кувыркаясь, развалиться на пылающие куски.

Он представлял, как это случится. Еще одна часть мозга, щелкнув, выдала картинку: кровавые куски мяса, бывшие прежде его женой и маленькой дочерью.

“... Мы прощаемся с вами, оставляя вас с музыкой человека, погибшего в тот роковой день 1970 года”.

1970. Ричард порылся в памяти. Кто из рок-звезд умер в семидесятом? Джимми Хендрикс...

Это имя всплыло в сознании одновременно со звуками “Фокси леди”, вырвавшимися из колонок.

И этого оказалось достаточно, чтобы прорвать заносы мусора, которыми шок забил каналы его мозга.

– Я только хочу знать, – вопил Джо, – кто эти люди? Ты можешь...

– Джо, – спокойно и властно произнес Ричард. – Заткнись.

– Да я, трам-тарарам, просто...

– Заткнись. Ты пугаешь Эми.

Джо замолчал, будто его выключили.

Тогда Ричард обратился к незнакомцу.

– При первой же возможности я останавливаю машину и звоню в полицию.

Чужак открыто взглянул на Ричарда.

– Возможно, уже слишком поздно.

– Можете мне поверить. Именно это я и сделаю. Позвоню в полицию из первой же телефонной будки. – Говоря это, Ричард снял ногу с педали газа и, снижая скорость, свернул к тормозной площадке.

Незнакомец говорил почти умоляюще:

– Прошу вас. Я понимаю, что вы пережили страшный шок...

– Мягко говоря.

– Но, пожалуйста, дайте мне десять минут, чтобы объяснить, что происходит. Ричард покачал головой.

– Мы не хотим знать, что происходит. Мы просто хотим домой.

– Поверьте моему слову, я не просто хочу удовлетворить ваше любопытство. То, что я расскажу, может спасти вас – и вашу семью – от большой беды.

Глава 22

Охотница

“Как его найти?”

Для Розмари Сноу это оказалось серьезной проблемой, даже серьезнее, чем: “как его убить?”.

Глаза отвыкли от солнечного света. Она, сощурившись, ковыляла от здания больницы. Стекла проезжающих машин слепили не меньше, чем настоящее солнце. Каждые несколько шагов приходилось останавливаться и вытирать слезящиеся глаза.

На ногах она держалась лучше, чем можно было ожидать. Может быть, силы придавала яростная ненависть. По крайней мере, ненависть помогала забыть о боли.

Розмари целеустремленно шагала вперед, незнакомый городок деловито шумел, не замечая темноволосой девочки в сером брючном костюме и сандалиях.

Собственную одежду найти не удалось, и она пробиралась по коридорам в больничном халате, пока ее не занесло в отделение физиотерапии. Там обнаружился полный шкаф серых костюмов – по-видимому, форма больничного персонала. В том же помещении стоял ряд кабинок. За ними слышался плеск и гулкие голоса. Вероятно, там располагался бассейн, где пациенты упражняли поврежденные суставы и сухожилия.

Что-то подтолкнуло ее пройтись вдоль линии кабинок. Никого не было видно, и девочка открыла одну из дверей. Внутри оказалась твидовая юбка, блузка и тапочки на низком каблуке. Костюм пожилой женщины. На вешалке болталась дамская сумочка. Розмари заглянула в нее. Пудреница, носовые платки и кошелек.

Без денег далеко не уйдешь, это она понимала. Рука потянулась к кошельку, но девочка тряхнула головой и вышла из кабинки, оставив кошелек в неприкосновенности. Гул голосов из бассейна усилился, словно открылась дверь. Розмари, хромая, поплелась обратно. У последней кабинки она задержалась и толкнула дверь. На вешалке – мужской деловой костюм. С часто бьющимся сердцем она обшарила карманы. Пусто.

Под скамейкой стояла пара черных мужских туфлей. Она подняла один, потрясла. Раздался звон. Внутри оказалась связка ключей и горсть мелочи. Розмари торопливо выгребла монеты, сунула в карман. В другом ботинке лежал туго набитый бумажник.

“О, Боже, дай мне знак”, – виновато подумала девочка, открывая бумажник и вытаскивая толстую пачку банкнот. Трясущимися руками разделила деньги более или менее пополам и замерла.

Снаружи послышались громкие голоса, смех, мужской голос отпустил какую-то шуточку о девушках в купальниках.