Я - четвертый - Лор Питтакус - Страница 32

Я иду в свою комнату. Выхожу. Снова вхожу. Всматриваюсь в себя в зеркало. У меня красные глаза, в них появились слезы, но они не текут. Руки дрожат. Я охвачен гневом, яростью и ужасным страхом, что Генри мертв. Я зажмуриваюсь и выдавливаю всю свою ярость в солнечное сплетение. В неожиданном порыве я кричу, открываю глаза и выбрасываю руки перед собой в направлении зеркала, и оно рассыпается, хотя я стою в трех метрах от него. Я стою и смотрю на него. Рама зеркала по-прежнему прикреплена к стене. То, что произошло у Сары, не было случайностью.

Я вижу осколки на полу Вытягиваю перед собой руку и, концентрируясь на одном из осколков, пытаюсь сдвинуть его. Я контролирую свое дыхание, но весь страх и гнев остаются во мне. Нет, страх — это слишком просто. Ужас. Вот что я чувствую.

Сначала осколок не двигается, но потом, через пятнадцать секунд, начинает трястись. Сначала медленно, потом быстрее. И тут я вспоминаю. Генри говорил, что обычно Наследие активизируется от сильных эмоций. Именно это сейчас и происходит. Я напрягаюсь, чтобы поднять осколок. На лбу у меня проступают капли пота. Я концентрируюсь на всем, что имею, на всем, что составляет меня, и вопреки всему, что происходит. Это борьба за возможность дышать. Очень медленно осколок начинает подниматься. Два сантиметра. Пять сантиметров. Он уже в тридцати сантиметрах от пола и продолжает подниматься, моя рука вытянута к нему и поднимается вместе с ним, пока он не оказывается на уровне глаз. Здесь я его задерживаю. «Если бы только Генри мог это видеть», — думаю я. И в долю секунды, несмотря на все волнение от обретенного счастья, возвращаются паника и страх. Я смотрю на осколок, на то, как в нем отражаются деревянные панели стен, которые выглядят в стекле старыми и хрупкими. Дерево. Старое и хрупкое. Тут мои глаза распахиваются так широко, как никогда прежде за всю мою жизнь.

Ларец!

Генри сказал: «Мы можем открыть его лишь вдвоем. Если только я не умру; тогда ты сможешь открыть сам».

Я бросаю осколок и бегу из своей комнаты в спальню Генри. Ларец стоит на полу у его кровати. Я хватаю его, несусь на кухню и опускаю Ларец на стол. Замок в форме лориенской эмблемы обращен ко мне.

Я сажусь за стол и смотрю на замок. Мои губы дрожат. Я пытаюсь замедлить дыхание, но это бесполезно; моя грудь вздымается так, словно я только что закончил бежать дистанцию в двадцать километров. Я боюсь услышать щелчок замка под своей рукой. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

— Пожалуйста, не открывайся, — говорю я.

Я берусь за замок. Сжимаю его изо всех сил, я задержал дыхание, в глазах все плывет, мышцы на руке до боли напряжены. Я жду щелчка. Держу замок и жду щелчка.

Но никакого щелчка не следует.

Я ссутуливаюсь на стуле и закрываю лицо руками. Проблеск надежды. Я провожу ладонями по волосам и встаю. На полке в полутора метрах от меня лежит грязная ложка. Я фокусируюсь на ней и вытягиваю руку. Ложка летит. Генри был бы так счастлив. «Генри, — думаю я, — где ты? Ты где-то есть, и ты жив. И я приду за тобой».

Я набираю номер Сэма, единственного, кроме Сары, моего друга в Парадайзе и, если быть честным, вообще моего единственного друга. Он отвечает на втором гудке.

— Алло?

Я закрываю глаза и тру переносицу. Делаю глубокий вдох. Возвращается дрожь — правда, я не уверен, что она вообще уходила.

— Алло? — снова говорит он.

— Сэм.

— Привет, — отзывается он, а потом добавляет: — У тебя странный голос. Ты в порядке?

— Нет. Мне нужна твоя помощь.

— Что случилось?

— Может ли твоя мать тебя сюда привезти?

— Ее нет. Она на работе в больнице. За смену в праздники двойная плата. Что происходит?

— Плохие дела, Сэм. И мне нужна помощь.

Тишина. Потом:

— Я приеду так быстро, как смогу.

— Ты уверен?

— Скоро увидимся.

Я выключаю телефон и кладу голову на стол. Атенс, штат Огайо. Генри там. И я должен туда поехать, не знаю как, но должен.

И я должен туда добраться быстро.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дожидаясь Сэма, я хожу по дому и поднимаю в воздух разные неодушевленные предметы, не прикасаясь к ним: яблоко с кухонной стойки, вилку из раковины, маленькое растение в горшке с подоконника у входа в дом. Я могу поднимать только маленькие предметы, и они поднимаются как-то неохотно. Когда я пробую поднять большие — стул, стол, ничего не выходит.

Три теннисных мяча, которые мы с Генри используем на тренировках, лежат в корзинке в другом конце гостиной. Я веду один из них к себе, и, когда он попадает в поле зрения Берни Косара, тот делает стойку. Потом я бросаю мяч, не касаясь его, и пес кидается за ним; но не успевает он его схватить, как я тяну его назад, или он хватает мяч, а я вытягиваю его у него изо рта — и все это сидя в кресле в гостиной. Это отвлекает меня от мыслей о Генри, о вреде, который ему могли причинить, и о лжи, которую мне придется сказать Сэму.

У него уходит двадцать пять минут, чтобы проехать шесть с половиной километров до моего дома. Я слышу, как он подъезжает. Он спрыгивает с велосипеда, велосипед падает, а он вбегает без стука, запыхавшийся. Его лицо все в поту. Он оглядывается по сторонам, изучая обстановку.

— Так что случилось? — спрашивает он.

— Может, это покажется тебе абсурдным, — говорю я. — Но обещай, что воспримешь это серьезно.

— О чем ты говоришь?

«О чем я говорю? Я говорю о Генри. Он исчез из-за своей неосторожности, той самой неосторожности, против которой он всегда предостерегал. Я говорю о том, что, когда ты наставил на меня пистолет, я сказал тебе правду. Я инопланетянин. Мы с Генри прибыли на Землю десять лет назад, и за нами охотится злобная раса инопланетян. Я говорю о том, что Генри думал, что сможет уберечься от них, если узнает их немного лучше. И вот теперь он исчез. Вот о чем я говорю, Сэм. Ты понимаешь?» Но нет, ничего из этого я не могу ему сказать.

— Моего отца схватили, Сэм. Я не вполне уверен, кто схватил или что с ним сделали. Но что-то произошло, и я думаю, что его держат в плену. Или еще хуже.

По его лицу расплывается улыбка.

— Брось валять дурака, — говорит он.

Я качаю головой и закрываю глаза. Тяжесть ситуации снова мешает мне дышать. Я поднимаю на Сэма умоляющий взгляд. Мои глаза наполняются слезами.

— Я не шучу.

Сэм меняется в лице.

— Что ты имеешь в виду? Кто его схватил? Где он?

— Он выяснил, что автор одной из статей в твоем журнале находится в Атенсе, штат Огайо, и сегодня поехал туда. Уехал и не вернулся. Его телефон отключен. С ним что-то случилось. Что-то плохое.

Сэм еще больше недоумевает.

— Что? Какое ему дело? Я чего-то недопонимаю. Это же просто глупая газетенка.

— Я не знаю, Сэм. Он, как и ты, любит инопланетян, теории заговоров и все такое, — говорю я, придумывая на ходу. — У него всегда было это глупое хобби. Одна из статей заинтересовала его, думаю, он захотел узнать побольше и поэтому поехал.

— Это была статья о могадорцах?

Я киваю.

— Как ты догадался?

— Потому что когда я упомянул ее на Хэллоуин, он был так ошарашен, словно увидел привидение, — говорит он и качает головой. — Но кому какое дело, если он что-то спросил про дурацкую статью?

— Я не знаю. То есть можно предположить, что эти люди — не самые святые. Может быть, параноики или одержимы бредовыми идеями. Может, они подумали, что он инопланетянин. Ты ведь тоже из-за этого наставил на меня пистолет. Он должен был вернуться к часу, а его телефон отключен. Вот все, что я могу сказать.

Я встаю и иду к кухонному столу. Я беру бумажку с адресом и телефоном того места, куда уехал Генри.

— Вот сюда он сегодня уехал, — говорю я. — Ты представляешь, где это?

Он смотрит на бумажку, потом на меня.

— Ты хочешь туда ехать?

— Я не знаю, что еще можно сделать.

— Почему просто не позвонить в полицию и не рассказать, что случилось?

Я сажусь на диван и думаю, как лучше ответить. Хорошо бы сказать ему правду: что если привлечь полицию, то наилучшим сценарием будет тот, что мы с Генри уедем. А в худшем случае Генри станут допрашивать, может быть, снимут отпечатки пальцев, отдадут медлительной бюрократической машине, и это даст шанс могадорцам. И как только они нас найдут, смерть неизбежна.