Живым или Мертвым - Клэнси Том - Страница 33

– Ты сказал – боевая готовность, – вновь заговорил Чавес. – А где? – Вопрос был вполне резонным – даже с использованием самого быстроходного транспорта путь из Лондона в Триполи займет много времени. Возможно, больше, чем осталось жить заложникам из шведского консульства.

– В Таранто. Marina Militare любезно согласилась разместить нас на своей базе, пока политики будут договариваться. Если поступит приказ, нам останется только перепрыгнуть через море – и мы в Триполи.

Глава 16

Оперуполномоченный милиции лейтенант Павел Росихина отвернул простыню – вернее, скатерть, – которой какая-то добрая душа накрыла труп, и уставился в широко раскрытые глаза еще одной (в этом он был заранее уверен) жертвы мафиозных разборок. Хотя, может быть, и нет. Несмотря на бледность, было ясно, что убитый не чеченец, но и не этнический русский, что, учитывая место, где все произошло, было довольно странно. Русский с Кавказа… Интересно.

Единственная пуля вошла в череп мужчины на дюйм выше левого уха и чуть ближе к глазу, а вышла… Росихина наклонился над столом, стараясь не прикасаться ни к чему, кроме скатерти, и всмотрелся в правую сторону головы убитого, покоившейся на мягкой перегородке кабинки. Ага. Выходное отверстие размером с куриное яйцо находилось за правым ухом. Кровь и мозги, выплеснувшиеся на стенку за перегородкой, позволяли довольно точно определить траекторию пули. Убийца стоял… Вот тут. Прямо перед дверью в кухню. Точное расстояние пускай определяет эксперт, но Росихина, глядя на входное отверстие, и сам видел, что стреляли не в упор. Не было ни ожога вокруг раны, ни следов от впечатывающихся в кожу мельчайших крупинок пороха. Сама рана была идеально круглой, что тоже говорило о том, что стреляли не в упор – в таких случаях на коже обычно остается хорошо различимая «звездочка». Росихина зажал пальцами нос от резкого запаха кала. Как часто бывает в случаях внезапной смерти, у жертвы опорожнились прямая кишка и мочевой пузырь. Потом он аккуратно откинул полы спортивной куртки убитого сначала слева, затем справа, и осмотрел карманы в поисках бумажника. Но там не оказалось ничего, кроме серебристой шариковой ручки, белого носового платка и запасной пуговицы от пиджака.

– Какое, по-твоему, было расстояние? – услышал он голос сзади и обернулся.

В нескольких шагах стоял его сегодняшний напарник Геннадий Олексей, вместе с которым ему уже несколько раз доводилось работать. Из изогнутых в полуулыбке губ торчала сигарета, руки он держал в карманах кожаной куртки.

За спиной Олексея Росихина видел нескольких милиционеров в форме, которые выпроваживали посетителей ресторана за дверь, где им предстояло торчать в ожидании допроса. Служащие ресторана – четыре официанта, кассир и три повара – сидели за опустевшими столами, а еще один милиционер записывал их имена и адреса.

Олексей и Росихина служили в Главном управлении по борьбе с финансовой преступностью, входившем в санкт-петербургский уголовный розыск. В отличие от большинства полицейских организаций Запада, русские оперативники не имеют постоянных напарников. Причину такого положения Росихине никто и никогда не объяснял, сам же он считал, что это как-то связано с бюджетным финансированием. От финансирования зависело все: и то, что приходилось неделями разъезжать по служебным делам на своем собственном автомобиле, и то, будет у тебя напарник или нет.

– Ты разве дежуришь сегодня? – осведомился Росихина.

– Нет, позвонили домой. Так что там с расстоянием? – повторил Олексей.

– Метр. Чуть меньше, чуть больше. Промахнуться невозможно. – Тут он заметил что-то прямо под ягодицей убитого и наклонился, чтобы взглянуть поближе. – О, пистолет. Кажется, «макаров». По крайней мере он пытался защищаться. Вытащил бы на секунду раньше, глядишь, и…

– Тогда вопрос к тебе, – сказал Олексей. – Ты сам что предпочел бы? Как этот наш приятель, знать, что сейчас произойдет, или просто… Бух – и все. Ничего нет.

– Гена, типун тебе на язык…

– Да ладно, говори уж.

Росихина вздохнул.

– По мне, лучше всего помереть во сне – столетним дедом, лежа рядом с Натальей.

– Павел, Павел… Нет у тебя чувства юмора.

– Извини. Давай к делу. Не нравится мне все это. Что-то не так. Вроде бы и похоже на обычное мафиозное убийство, но этот дядька – не из обычных персонажей таких разборок. Во-первых, место неподходящее для него.

– Или очень смелый, или очень глупый, – ответил Олексей.

– Или в отчаянном положении. – Русский, пусть даже с Кавказа, вряд ли пришел бы в такое место, чтобы поесть лепешек чепалгаш или послушать этот жуткий пондур, который, на вкус Геннадия, больше всего походил на вопли мартовских котов.

– Или сильно голодный, – добавил Олексей. – Может быть, какой-то новый босс? Лицо мне незнакомо, но если поискать в картотеке…

– Вряд ли. Они же никогда никуда не ходят без охраны. А охрана у них серьезная. Даже если кто-то и сумел бы заманить сюда такого и всадить пулю почти в упор, все равно телохранители устроили бы настоящую войну. Тут все было бы перебито, и трупы лежали бы штабелями. Нет, у нас всего лишь одна пуля и всего один мертвец. Очень продуманная работа. Хорошо подготовленная засада. Так что вопросов два: кто он такой и почему так нужно было его убить?

– Ну, от этой банды мы ответов не получим.

Росихина знал, что его напарник прав. Может, от страха перед Общиной, может из преданности ей, но все, кто был к ней хоть как-то причастен, хранили молчание даже в самых безобидных вещах. Допросы свидетелей всегда сводились к одному из трех вариантов – ничего не видел; кто-то в маске вбежал, застрелил и убежал, так быстро, знаешь; и третий, самый распространенный: «Я не говорить по-русску».

В этом случае больше всего ответов будет по второму варианту: так быстро, знаешь… Впрочем, он не был склонен обвинять этих людей в злонамеренности. Хоть Красная мафия, хоть Братва, хоть Община, кого ни возьми, были беспредельно жестоки. Свидетелей вместе с семьями порой обрекали на смерть только потому, что какому-нибудь главарю, сидящему в своем безопасном схроне, вдруг приходило в голову, что этот человек может владеть какой-то информацией, которая может представлять интерес для властей. И ведь не просто на смерть, напомнил себе Росихина. Мафия зачастую была очень изобретательна по части пыток, и перед смертью несчастному пришлось бы вытерпеть много страшных мучений. Как ты сам поступил бы в такой ситуации? – не раз спрашивал он себя. Хотя мафия редко трогала милиционеров – это могло повредить делам, – случалось, что и их убивали. Мы, менты, конечно, и при оружии, и владеть им умеем, так что, худо-бедно, можем постоять за себя, а как быть простому человеку – учителю или рабочему с завода, или бухгалтеру, – какие шансы у них? Откровенно говоря, никаких. У милиции нет ни денег, ни народа для того, чтобы взять под охрану каждого свидетеля, и население это прекрасно знает и потому молчит в тряпочку и не высовывается. Даже сейчас кое-кто из посетителей ресторана наверняка боится за свою жизнь лишь потому, что оказался в неподходящее время в неподходящем месте. Между прочим, странно, что это заведение вообще не прикрыли до сих пор.

«Именно этот страх, – думал Росихина, – и заставляет людей мечтать о добром старом времени, желать возвращения сталинского контроля за страной, что Путин, в значительной степени, делает в своей «программе реформ». А ведь середины нет и быть не может. Покуда в России существуют политические свободы, права личности и свободный рынок, будет существовать и преступность, крупная и мелкая. При Сталине они тоже существовали, но никакого сравнения с нынешним положением быть не могло. Но ведь этот аргумент довольно хлипкий, верно? Вроде тех, которые старые твердолобые коммунисты и ультранационалисты используют, чтобы бранить демократию и капитализм, забывая при этом, что железная рука дорого обошлась Советской России. Как это говорится? Плохое быстро забывается, так, что ли?» У отца Росихины, родившегося в семье рыбаков-якутов, было свое мнение на этот счет: «Когда выясняется, что женился на злобной ведьме, даже самая страховидная из былых подружек кажется очаровательной». И дело в том, что Советская Россия как раз и была такой вот страховидной подружкой. Конечно, были у нее и свои достоинства, но ничего такого, к чему хотелось бы вернуться, он не видел. К сожалению, многие из горожан – если верить последним опросам (не менее сорока процентов), разделяли это мнение. А возможно, он был безоглядным оптимистом, как назвал его однажды Олексей. Или безмозглым оптимистом?