Лабиринт - Мосс Кейт - Страница 120

«Мой любимый».

Понимание наполнило ее отвагой.

Заунывный плач ветра в тоннеле усилился, в него вплелись голоса. Однообразный напев, почти лишенный мелодии. Элис не могла разобрать, откуда идет звук. Обрывки странно знакомых слов и фраз эхом отдавались под землей, так что сам воздух источал слова: montanhas— горы, noblessa— благородные, libres— книги, Graal— Грааль. У Элис закружилась голова от звуков, раскатывающихся по пещере, как колокольный звон под куполом собора.

Когда она поняла, что не вынесет больше, пение смолкло. Тихо, тихо поблекли голоса, оставив лишь воспоминание.

Одинокий голос вплывал в настороженную тишину. Женский голос, ясный и отточенный.

Элис оторвала взгляд от лица Уилла и повернулась на звук. Мари-Сесиль возникла из тени за алтарем подобно привидению. Она остановилась перед лабиринтом. Обведенные черным глаза сверкали, как изумруды, в луче лампады. Волосы, убранные назад золотой лентой диадемы, блестели полированным черным агатом. Точеные руки были обнажены и украшены витыми браслетами.

В руках она несла три книги, уложенные одна на другую. Она разложила их в ряд на алтаре перед простой глиняной чашей. Когда она протянула руку, чтобы переставить светильник, Элис, почти не понимая, что видит, заметила у нее на левой руке кольцо Одрика.

«Видно, что не по руке».

Элис почувствовала, что погружается глубоко в прошлое, которого не помнила. Пергамент на ощупь сухой и ломкий, как осенние листья. А шнурки — она словно ощущала их под пальцами — мягкие и гибкие, хотя должны бы заскорузнуть за столько лет. Память была записана у нее в костях и крови. Она помнила, как мерцает переплет, как переливается на свету старая кожа.

Она видела крошечную золотую чашу не больше десятипенсовой монетки, самоцветом сверкнувшую на тяжелом коричневом пергаменте. На следующих листах строки тайнописи. Она слышала голос Мари-Сесиль, уходящий во мглу, и перед глазами возникали красные, синие, золотые и желтые буквы. «Книга Бальзамов».

Перед внутренним взором возникли странно знакомые изображения плоских фигурок: животных и птиц. Она увидела лист, толще других пергаментов, желтый, светящийся изнутри. Папирус, переплетение лиственных волокон. Он покрыт символами, повторяющими начало книги, только теперь между ними вставлены крошечные изображения трав, числа и меры.

Теперь ей представилась вторая книга — «Книга Чисел». На первой странице вместо чаши — рисунок лабиринта. Не задумываясь, Элис снова обвела глазами пещерный зал. Теперь она видела его другими глазами, невольно соизмеряя очертания и пропорции.

Глаза снова обратились к алтарю. Память о третьей книге была самой яркой. Золотом сверкал на первой странице анкх — древний египетский символ жизни, известный теперь всему миру. Между досками переплета «Книги Слов» страницы были чисты — белая стража, стерегущая папирус, схороненный между ними. Иероглифы на нем теснились густо и неразборчиво. Ряд за рядом крошечные значки покрывали весь лист. Ни цветных вставок, ни пробелов, отделяющих слово от слова.

И среди них было скрыто заклинание.

Элис открыла глаза и ощутила на себе взгляд Одрика.

Понимание мгновенно вспыхнуло между ними. Слова возвращались к ней, выскальзывая из пыльных углов разума. На долю секунды она отделилась от себя, взглянув на всю сцену сверху.

Восемьсот лет назад Элэйс произносила эти слова. И Одрик их слышал.

«Истина сделает нас свободными».

Ничего не изменилось, но в ней больше не было страха.

Звук, донесшийся от алтаря, привлек ее внимание. Тишина кончилась, настоящее вновь нахлынуло на нее, и с ним — страх.

Мари-Сесиль подняла глиняную чашу, такую маленькую, что ее можно было спрятать между ладонями, и лежавший рядом с ней маленький нож с потускневшим лезвием. Она воздела над головой тонкие белые руки.

—  Dintrar! — возгласила она. — Войди.

Из темноты тоннеля выступил Франсуа-Батист. Взгляд его обшарил пещеру и, не задержавшись на Одрике и Элис, остановился на Уилле. Элис видела, как его мальчишеское лицо вспыхнуло торжеством, и поняла, что избивал Уилла сам Франсуа-Батист.

«Я не позволю тебе его обижать».

Но его взгляд уже двинулся дальше, задержался на миг на трех книгах, разложенных на алтаре, — Элис не поняла, облегчение или удивление скользнуло в нем, — и застыл на лице матери.

Даже стоя поодаль, Элис ощутила возникшее между ними напряжение.

Отсвет улыбки мелькнул на лице Мари-Сесиль, когда та отошла от алтаря, сжав в руках нож и чашу. Ее одеяние мерцало, словно сотканное из лунных лучей. Элис ощутила в воздухе легкое дыхание ее ароматов под тяжелым чадом горелого масла.

Франсуа-Батист ожил. Он начал переставлять ноги по ступеням, пока не оказался стоящим за спиной Уилла.

Мари-Сесиль остановилась перед ним и шепнула что-то Уиллу так тихо, что Элис не услышала ни звука. На лице Франсуа-Батиста застыла улыбка, но сквозь нее пробивалась злоба. Однако юноша наклонился, поднял связанные руки Уилла и протянул их к Мари-Сесиль.

Элис сжалась, когда женщина сделала короткий надрез между запястьем и локтем. Уилл тоже поморщился и глаза у него расширились, но он не издал ни звука.

Мари-Сесиль подставила чашу и собрала в нее пять капель крови.

То же самое она проделала с Одриком, затем остановилась перед Элис. Той видно было, как дрогнуло от возбуждения лицо Мари-Сесиль, когда ее нож прошелся по белой коже у локтя, вдоль старого шрама. Аккуратно, как хирург на операции, она ввела в кожу кончик острия и повела вниз, открывая полузажившую царапину.

Элис удивилась, как слаба была боль. Сперва она почувствовала тепло, которое быстро сменилось холодком и онемением. Она зачарованно следила, как капли ее крови падают, одна за другой, в странную бледную жидкость внутри чаши.

Затем все кончилось. Франсуа-Батист выпустил ее руки и вслед за матерью прошел к алтарю. Мари-Сесиль повторила проделанное над сыном, затем встала между алтарем и лабиринтом.

Она поставила чашу в центре плиты и провела ножом по собственной коже, глядя на протянувшуюся книзу струйку.

«Смешали кровь…»

Вспышка понимания пронзила Элис. Грааль принадлежит каждой вере и ни одной из них. Христиане, иудеи, мусульмане — пятеро стражей избирались за душу и деяния, не за происхождение. Все были равны.

Она видела, как Мари-Сесиль наклонилась и выдернула что-то, вложенное между страницами каждой книги по очереди. Вот она подняла вверх листок бумаги… нет, не бумаги, папируса. Просвечивавший луч светильника выявил переплетение тростниковых волокон. И отчетливо стал виден символ — анкх, крест жизни.

Мари-Сесиль поднесла чашу к губам и отпила. Опустошенную чашу обеими руками опустила на алтарь и обвела взглядом комнату, задержавшись наконец на Одрике. У Элис мелькнула мысль, что она с вызовом ждет от него приказа остановиться.

Затем она стянула с большого пальца кольцо и повернулась к каменному лабиринту, всколыхнув неподвижный воздух. Светильник ярче вспыхнул у нее за спиной, по стене разбежались тени. И в тенях каменной резьбы Элис увидела две, не замеченные ею раньше.

Скрытые линиями лабиринта, явственно проступали теперь очертания анкха и выпуклой чаши.

Раздался резкий щелчок, словно ключ провернулся в замке. Минуту, казалось, ничего не изменилось. Потом из глубины стены послышался скрежет камня, трущегося о камень.

Мари-Сесиль отступила назад. Элис стало видно небольшое отверстие, чуть больше поперечника книги, открывшееся в центре лабиринта. Тайник.

Слова и фразы вспыхнули в ее мозгу: объяснения Одрика смешались с воспоминаниями о собственных изысканиях.

В центре лабиринта — свет, в центре скрыто понимание. Она подумала о христианских паломниках, идущих по «chemin le Jerusalem» [116]в нефе Шартрского собора, проходящих по сужающимся кругам в поисках света.