Последнее оружие - Ле Руа Филипп - Страница 2

– Она еще не вышла из дома, – сказал он. – Предупредите ее по домофону.

Бертран снял трубку, оттуда донесся лай.

– Не отвечает, – сказал он.

– Ну так спустись сам, чего ждешь? – прикрикнула Флоранс.

Бертран схватил поводок и бросился вниз. В вестибюле его поджидала сюрреалистическая сцена: Бариш выл как по покойнику, царапая входную дверь, а из домофона несся Алисин голос, зовущий Аннабель.

– Хватит глотку драть, – сказал он ей. – Нету ее тут.

Бертран открыл входную дверь, не успев задержать пса, ринувшегося наружу. Вышел за ним следом, согнувшись под дождем. Свесившийся из окна девятого этажа Арман подтвердил, что Аннабель еще не выходила. Он заметил только удиравшего пса.

– Да где же она, черт подери?! – воскликнул Бертран.

– Спроси вон у того типа.

Бертран подбежал к мужчине с ньюфаундлендом на поводке.

– Вы не видели женщину, вышедшую из этого дома?

– Когда?

– Только что.

– Нет.

– Уверены?

– Да.

Бертран прочесал всю улицу в поисках неведомо куда исчезнувшей Аннабель и ее пса, удравшего сломя голову. Промокнув до костей, вернулся в дом. Позвонил консьержке. Та не видела Аннабель уже неделю. Арман по-прежнему караулил у окна. Для очистки совести Бертран наведался к мусорным бачкам, пошарил вокруг, поднял вонючие крышки, поворошил пластиковые мешки с отбросами.

– Вы что, думаете, она там? – оскорбилась консьержка.

– Лестница! – воскликнул Бертран. – Больше негде…

На пятом этаже он столкнулся с соседом, потревоженным всей этой суетой. Тот тоже ничего не видел. Бертран продолжил восхождение. У входа в квартиру толпились, с беспокойством ожидая вестей, Алиса, Флоранс и Лора. Вконец запыхавшись, он удовлетворился скупой, но неопровержимой констатацией:

– Испарилась.

2

– Иероним Босх возвращает нам аллегорический средневековый взгляд на современный мир.

Молодая женщина отвела глаза от полотна, висящего на лучшем месте в одном из залов Вашингтонской Национальной галереи, и перевела их на автора безапелляционного суждения, явно предназначенного ей. Похоже, студент – иностранный выговор, очки. И в довершение всего улыбка.

– Что вы называете «средневековым»? – спросила Галан.

– Я говорю о мире, где пропасть между богатыми и бедными глубока, как замковый ров, о мире темном, залитом кровью религиозных войн, которым управляют замкнутые касты, человек там ценится лишь за раболепие.

– Вы так видите нашу эпоху?

– Мы вернулись в Средние века.

– С тех пор была изобретена демократия.

– И что от нее осталось? Вместо наций – экономические конгломераты. А тех, у кого реальная власть, никто не выбирал.

– Теория заговора?

– Это не теория и не заговор.

– Предмет вашего диплома?

– Предмет моих забот. Мир движется вспять. И меня это касается, по крайней мере, пока я еще не прочь завести детей.

– Вам бы заняться политикой.

– Для этого я в самом подходящем месте.

– В музее?

– Но ведь главные решения принимаются в двух шагах отсюда!

– И то верно.

– Сами-то вы бывали в Белом доме?

– Да.

– Стоит оно того?

– Как стажировка – да.

– Так вы стажерка? Ух ты, сразили наповал. Замещаете Монику Левински?

– Очень смешно.

– И что у вас за стажировка?

– Участвую в принятии решений.

– Всего лишь стажер и уже даете советы президенту?

– У меня хорошее образование, влиятельный отец, к тому же президент меня ценит.

– Мне это на руку.

–  Для чего?

– Чтобы протолкнуть свои идеи.

– Убеждать надо не меня, а президента.

– Если я убедил вас, это уже неплохое начало.

– Значит, вы все-таки занимаетесь политикой.

– Нисколько. У меня нет утопических намерений изменить мир. Наоборот, я от него бегу. В искусство. Я студент, изучаю историю искусства в Париже.

– Так вы француз.

– К тому же влюбленный в живопись. Тут, в Национальной галерее, собраны такие сокровища, что только ради них одних стоило сюда приехать. Например, «Смерть» и «Скряга», которыми вы любуетесь уже десять минут.

– Я регулярно прихожу сюда в обеденное время. И все еще не насытилась.

– Только представьте себе, сколько понадобилось таланта и времени, чтобы сотворить тридцать тысяч экспонатов этого музея. Так что вполне можно посвятить им несколько визитов.

У Галан внезапно появилось сомнение:

– Признайтесь, вы ведь знали, что я работаю на президента.

– Откуда же мне было это знать? Вам всего-то лет двадцать, а в окружении президента видишь обычно одно старичье.

– Почему же вы тогда со мной заговорили?

– Неужели непонятно? Стоило мне вас увидеть, я тут же позабыл обо всех этих шедеврах. Ну и пустил пыль в глаза, попытав удачу с Иеронимом Босхом. Сработало. К вам ведь наверняка не в первый раз клеятся.

– Мужчины обычно делают это гораздо более трафаретно.

– Давайте закончим экскурсию вместе. Вам когда на работу?

Галан бросила взгляд на свои часики.

– Уже пора бежать. Сожалею. Как-нибудь в другой раз.

Он проводил ее к выходу.

– Так мы сможем еще увидеться?

– Когда?

Убежденный, что получит отказ, он был застигнут врасплох ее вопросом.

– Э… как насчет сегодняшнего вечера?

– Сегодня я встречаюсь со своим любовником.

– Повезло ему.

– Это мне повезло.

– В таком случае признаю себя побежденным.

– Я оценила ваши слова.

– О живописи или о политике?

– О политике.

– Так вы разделяете мою точку зрения?

– Скорее, это вы разделяете точку зрения моего отца.

– Надо бы познакомиться с ним поближе.

– С ним встретиться труднее, чем с президентом.

– Я даже не знаю, как вас зовут.

– Государственная тайна.

– А-а…

– Шучу. Меня зовут Галан.

– Очень красиво.

– Это по-гэльски. Значит «огонек».

– А мое имя можете и не спрашивать, сам скажу. Я – Себастьен.

Галан вдруг изменилась в лице.

– Вам не нравится?

– Да нет, смотрите, что там на улице…

На улице лило как из ведра. С небес, словно написанных кистью Эль Греко, на современный фасад Ист-билдинг обрушивались потоки воды.

– Паниковать незачем, – сказал Себастьен. – Зонтик у вас есть?

– Я не думала, что погода испортится. Вы на машине?

– Нет. Но возьмите мою куртку. Потом вернете.

В холле какой-то верзила с физиономией боксера звонил по мобильному телефону, слишком маленькому для его огромных ручищ. С улицы стремглав влетела молодая женщина, явно латиноамериканка, и стала отжимать свои длинные волосы, открыв лицо, которое наверняка вдохновило бы Фриду Кало. Перед входом в музей остановилось такси, оттуда вылез пассажир. В мизансцене хотя Себастьен и не понимал почему, чувствовалась какая-то фальшь.

– Пустите, – сказала Галан, которую француз все еще держал за руку.

– Не будете же вы брать такси ради каких-то пятисот метров!

Но она уже села в освободившееся такси. Машина тронулась, вздымая брызги. Не сводя с нее глаз, Себастьен вдруг сообразил, что забыл договориться о встрече. Он бросился вдогонку. Пробки и огни светофоров играли ему на руку. Он бежал что было мочи по скользкой мостовой Конститьюшн-авеню, пока не налетел на багажник такси. Ухватился за ручку и распахнул дверцу. На заднем сиденье было пусто.

3

Створки окна ударили о стену. В комнату ворвался ветер с дождем. Сильви отложила очки и встала из-за компьютера, чтобы закрыть окно. Недоумевая, откуда взялся сквозняк, вдруг заметила мокрые следы на коврике у входа. В дом кто-то проник. До нее донесся звук телевизора, а ведь она его выключила, посмотрев новости по Си-эн-эн. Сильви запустила руку в корзину для зонтов. Именно там она держала свою «беретту», с тех пор как на нее напал бывший пациент, выпущенный из психиатрической лечебницы. Она сняла пистолет с предохранителя, передернула затвор и прислонилась к стене. Потом сделала глубокий вдох и ворвалась в гостиную, целясь в мужчину, развалившегося перед экраном, где транслировали футбольный матч.