Жертвоприношение - Болтон Шэрон - Страница 93

– Тора, у нас совсем нет времени! – Дункан, который вошел следом, дергал меня за рукав.

Помимо аппаратуры, в помещении стояло десять инкубаторов. Восемь из них были пустыми. Я пошла дальше. Мне уже было абсолютно наплевать на то, что в любую минуту нас могут обнаружить. Я должна была увидеть все.

Ребенок в девятом инкубаторе оказался девочкой. Ее рост был около 28 сантиметров, а вес не превышал полутора килограммов. Глаза на красном личике были крепко закрыты, а голова, на которую была натянута розовая вязаная шапочка, казалась несуразно большой для крохотного, чахлого тельца. От обеих ноздрей тянулись прозрачные пластиковые трубки, прилепленные лейкопластырем к ее щекам. Еще одна трубка была подсоединена к вене на запястье.

Мне захотелось засунуть руку в отверстие и нежно дотронуться до малышки. Наверное, этот несчастный ребенок почти не знал нормальных, человеческих прикосновений. Чем дольше я смотрела на эту крошечную девочку, тем больше мне хотелось схватить ее на руки, прижать к груди и убежать вместе с ней подальше отсюда, хотя я прекрасно понимала, что это было бы равносильно убийству.

Я подошла к следующему инкубатору. Дункан шел следом, но больше не пытался остановить меня. Крохотный мальчик был еще меньше девочки. Его вес наверняка не дотягивал даже до девятисот граммов, а кожа была темного, почти багрового цвета. За него дышал аппарат для искусственной вентиляции легких, маленькая синяя маска защищала его глаза от света, а еще один аппарат непрерывно измерял частоту сердечных сокращений и передавал данные на монитор. Пока я смотрела на него, ребенок дернул ножкой и издал тихий звук, похожий на мяуканье новорожденного котенка.

Было такое чувство, что кто-то вонзил мне нож в сердце.

Мы стояли и смотрели на инкубатор. Время шло, и я понимала, что нужно уходить. Ведь в отделении интенсивной терапии для новорожденных постоянно должен кто-то находиться, в любую минуту сюда могли вернуться. Но я просто не могла заставить себя сдвинуться с места. Я не отрываясь смотрела на красное, худенькое тельце ребенка, разве что изредка поглядывая в сторону инкубатора, в котором лежала девочка. Неужели их тоже целый день продержали в подвале, вместе с Энди Данном и тремя оглушенными седативными средствами женщинами? Хотя, скорее, их рискнули оставить здесь, рассчитывая на то, что Хелен и ее люди не станут настаивать на посещении стерильного отделения для новорожденных, а если даже и настоят, то не смогут осознать важности того, что именно они увидели.

Теперь я поняла, откуда Стивен Гээр брал своих младенцев. И поняла, почему Хелен не удалось обнаружить никаких документов, которые бы указывали на существование детей, которых усыновляли за рубежом.

Джордж Рейнолдс, начальник социальной службы, заявлял о своей полной непричастности к усыновлениям за границей, утверждая, что ни он сам, ни его сотрудники о них и слыхом не слыхивали, а тем более не давали на них разрешения и не оформляли документы. Что ж, вполне возможно, что он говорил правду. Для усыновления детей, на которых сейчас смотрели мы с Дунканом, не нужно было ни официального разрешения, ни документов, потому что официально этих детей просто не существовало.

Они появились на свет в результате искусственных родов на сроке в двадцать шесть-двадцать восемь недель. Фактически они считались не детьми, а абортированными плодами. Но при этом они были живы.

Глава 37

За последние годы медицина сделала огромный шаг вперед в том, что касается выхаживания сильно недоношенных детей. Еще не так давно ребенок, родившийся на сроке в двадцать четыре недели, обычно умирал через несколько минут, а если даже каким-то чудом выживал, то вырастал физически или умственно неполноценным. Теперь же такой младенец имеет неплохие шансы не только на выживание, но и на то, что он будет нормальным, здоровым ребенком. Тем не менее до сих пор прерывание беременности на таком сроке является не только законным, но и довольно распространенным явлением.

Пока плод находится в матке, он с каждым днем становится все сильнее и жизнеспособнее. В двадцать шесть недель шансы ребенка на выживание значительно выше, чем в двадцать четыре. А в двадцать восемь они становятся просто отличными.

Завтра двадцативосьминедельный ребенок Эммы появится на свет, и его тотчас же поместят в один из этих инкубаторов. Сама же Эмма, довольная и счастливая, вернется к своей сценической карьере, считая, что имело место обычное прерывание беременности, не подозревая о том, что ее ребенок жив и еще несколько месяцев будет находиться в клинике на Тронале, где ему обеспечат самый лучший, высокопрофессиональный уход. Если его мозг, легкие и другие жизненно важные органы будут продолжать нормально развиваться, он вскоре превратится в нормального, здорового младенца, за которого на аукционе в Интернете, несомненно, будет предложена очень высокая цена. «Аборт» Эммы отложили на пять дней. Для роста и развития плода это дополнительное время жизненно важно. Кроме того, это дало здешним врачам возможность ввести Эмме стероиды, которые способствуют более активному развитию легких ребенка.

Если бы я об этом узнала всего сутки назад, то ужаснулась бы и сказала, что это самая большая мерзость, какую только можно себе представить. Теперь же, когда мне стало известно, какую судьбу уготовили эти подонки Дане и какая участь уже постигла многих несчастных женщин, я почти не удивлялась тому, что мне удалось обнаружить.

Я повернулась к Дункану:

– Как давно ты об этом знаешь?

Дункан не отвел взгляда. Не мигая, он смотрел мне прямо в глаза.

– О чем? О недоношенных детях? Всего несколько недель.

– А обо всем остальном?

– С шестнадцати лет, – ответил он. – Обо всем рассказывают, когда нам исполняется шестнадцать, – Дункан запустил руку в волосы. – Но я не поверил этому, Тора! – Он замолчал и отвел взгляд, но почти сразу же снова посмотрел мне в глаза. – Или, скорее, просто убедил себя в том, что это неправда. Поэтому я и уехал с островов и после окончания университета ни разу не приезжал сюда даже на выходные. А в эту клинику я вообще впервые попал только сегодня вечером, клянусь тебе.

За последние несколько дней я не раз имела возможность убедиться в том, что Дункан умеет очень убедительно врать. Но сейчас мне почему-то казалось, что он говорит правду.

– Но в конце концов мы все-таки приехали сюда. И именно ты настоял на этом переезде. Почему?

– Я не хотел возвращаться, – почти выкрикнул Дункан. – Они угрожали убить тебя, если я не вернусь. Убить нашего ребенка, если он у нас появится. Мне пришлось принимать эти проклятые таблетки. Если бы ты забеременела, они бы…

Он не смог договорить. Но в этом не было необходимости.

– Вырезали мне сердце? – спросила я.

Дункан кивнул. Я заметила, как осунулось его лицо – кожа на скулах натянулась, а под глазами залегли огромные, почти черные тени. Только сейчас я впервые поняла, через что ему пришлось пройти за последние несколько месяцев. И с чем ему пришлось жить большую часть жизни.

– У твоей матери не было рассеянного склероза?

– Моя мать была абсолютно здорова. Пока не попала к ним в лапы.

Я взяла его за руку. Она была настолько ледяной, что я даже испугалась.

– Что же нам теперь делать?

Он оглянулся на дверь, как будто опасаясь, что нас могут подслушать.

– Сейчас ты вернешься к лодке и сделаешь все так, как я говорил.

– Мы уйдем отсюда вместе. Я не оставлю тебя здесь.

Мне уже казалось, что Дункан готов согласиться, когда он решительно покачал головой.

– Если я уйду с тобой, эти женщины умрут. Как только мы поднимем тревогу, Ричард просто сбросит их за борт. Полиции он скажет, что всю ночь рыбачил. И кто сможет доказать обратное?

– Мы. Мы же все видели.

Мне стыдно это признавать, но в тот момент я была настолько напугана, что почти забыла о Дане и других женщинах. Я хотела только одного: чтобы мы с Дунканом как можно скорее убрались с этого острова.