Седьмая чаша - Сэнсом К. Дж. - Страница 119

— Приказываю прекратить драку!

Это вопил казначей Роуленд — так, словно мы были стайкой не в меру разгулявшихся юнцов. Буквально на секунду крик этого старого дурака отвлек нас, и, воспользовавшись шансом, лжеторговец ткнул в Барака шпагой, ранив его в предплечье и заставив выронить оружие. Затем он метнулся к толпе, выбрав в качестве мишени студента-законника, спешившегося с лошади, чтобы поглазеть на драку. Негодяй полоснул юношу по щеке острием клинка и, когда парень с криком ухватился за лицо, выпустив из рук поводья, вскочил в седло, хлестнул лошадь и ускакал по Канцлер-лейн в направлении Холборна.

Несчастный студент кричал, держась за щеку, Барак сыпал проклятиями, зажимая рану на руке. Я хотел было отобрать лошадь у кого-нибудь из зевак и пуститься в погоню, но понял, что это ничего не даст, поскольку преступник уже далеко. Устало я оглядел место побоища.

Барак отделался всего лишь царапиной, а вот рана бедного студента была серьезной. Теперь ему до конца жизни придется ходить со шрамом поперек щеки и носа. Чудо еще, что лезвие не задело глаза! Казначей Роуленд велел отвести раненого в Линкольнс-Инн, а потом повернулся ко мне. Он был в ярости и требовал объяснений, почему мы напали на торговца. Услышав, что этим «торговцем» был человек, убивший Роджера Эллиарда, казначей ошеломленно заткнулся.

Толпа медленно рассосалась, лишь мы трое — я, Барак и Орр — остались стоять возле тележки мнимого коробейника. Мы обыскали ее, но не нашли ничего, кроме грошовой бижутерии, щеток для обметания пыли, каких-то тряпок и уксуса для чистки серебра.

— Тележка довольно большая, — рассудительно отметил Барак. — В ней вполне хватит места, чтобы спрятать тело.

Он взял одну из тряпок и перевязал ею кровоточащую руку.

— Вот таким образом он и следил за нами и подслушивал наши разговоры, — откликнулся я. — Правда, я не помню, чтобы замечал седобородого «торговца» в толпе, но предполагаю, что у него могли иметься и другие обличья.

— Как по-вашему, сэр, это был Годдард? — спросил Орр.

— Разве тут разберешь? Фальшивый нос, парик, искусственная борода…

— Я не заметил на его носу бородавки, — сказал Барак. — Если она такая большая, как про нее говорят, ее невозможно спрятать даже под фальшивым носом.

— Зачем он приперся? — недоумевал Орр. — Что ему здесь понадобилось?

— Возможно, решил разнюхать, что и как. А может, решил снова попугать нас или даже сделать что-нибудь с нашими женщинами.

Подумав несколько секунд, я стал вытаскивать со дна тележки склянки с уксусом для чистки серебра, откупоривать их и выливать содержимое прямо в тележку. Содержимое седьмой зашипело и стало разъедать дерево.

— Витриол. Снова витриол! Вот почему он стучался в дом. Он собирался облить этой пакостью Джоан или Тамазин!

Мы медленным шагом возвращались домой, оставив тележку там, где она была. Этот предмет уже не мог сказать нам ничего нового. Фальшивую бороду я бросил туда же.

На пороге нас ждала Джоан. Она и без того выглядела испуганной, а увидев кровоточащую руку Барака, едва не хлопнулась в обморок.

— Что случилось? — дрожащим голосом прошептала она.

— Там был человек, который избил Тамазин, а потом ранил меня, — пояснил я и, посмотрев в ее встревоженное лицо, добавил: — Но его больше нет, он сбежал.

Мне была мучительна сама мысль о том, что могло бы произойти, открой ему дверь Тамазин или Джоан.

— С вами все в порядке? Где мальчики?

— Я велела им оставаться в конюшне.

Я устало кивнул.

— Они уже могут выйти оттуда. Орр, спасибо за помощь!

Он склонил голову и пошел вслед за Джоан на кухню. Барак прислонился спиной к дверной перекладине. Лицо его было белее полотна.

— Я бы достал его, если бы не этот идиот Роуленд! — с яростью выдавил он сквозь сжатые зубы.

— Наверняка достал бы.

— Я не могу рассказать Тамми про витриол. Не могу, хоть убейте. — Он тяжело вздохнул. — Значит, она не может выходить за порог, пока все это не закончится.

— Почему это я не смогу выйти из дому? — послышался голос с балюстрады второго этажа.

Мы подняли глаза и увидели стоявшую наверху лестницы Тамазин. Она, видимо, слышала последние слова Барака. Заметив раненую руку своего мужа, Тамазин гневно выкрикнула:

— А теперь-то какого дьявола с тобой случилось?!

Я впервые услышал, чтобы эта милая женщина сквернословила.

— Там, на улице, был убийца. Нам почти удалось словить его, но он сумел смыться. А рана… Да это, собственно, и не рана. А так, царапина. Согрей воды, чтобы я мог промыть ее.

— Но почему ты сказал, что я не смогу выйти за порог?

— Потому что он все еще может быть где-то поблизости.

— Он был «где-то поблизости» на протяжении последних трех недель. Вы в конце концов объясните мне, что происходит?

— Думаю, ты должен рассказать ей все, — едва слышно прошептал я Бараку. — Она сильная и вынесет это.

— Нет, я не могу, — также шепотом ответил он. — Не могу сказать ей, что такая штука могла случиться с ней только потому, что она является моей женой.

Он вздохнул, едва не подавившись этим вздохом.

— Что это ты там бормочешь? — спросила сверху Тамазин.

— Делай, что я говорю, женщина, и не задавай вопросов! — громко прорычал Барак и стал взбираться по ступеням, держась за раненую руку.

Жена посторонилась, позволяя ему пройти. На его лице была смесь злости и тревоги. Барак вошел в комнату, Тамазин — следом за ним. Дверь шумно захлопнулась.

На дворе снова зарядил ливень и принялся щедро поливать окна своими уже успевшими опостылеть мне струями.

Перед тем как лечь спать, я стоял у окна и, глядя на дождь, думал, починили ли сливные ворота в водопроводе Чартерхауса. Вдруг мои раздумья прервал стук в дверь. Я открыл. На пороге стоял Барак.

— Какие-то новости от Харснета? — спросил я.

— Нет.

Правый рукав его рубашки был закатан, а на предплечье наложена чистая повязка. Над этой свежей раной виднелись другие шрамы, следы, оставшиеся от прежних рукопашных. Вид Джека был очень усталым.

— Можно мне войти? — спросил он. — Я хочу поговорить с вами.

Я кивнул. Барак вошел в спальню и уселся на мою кровать. Некоторое время он молчал, потом тряхнул головой и сказал:

— Она злится из-за того, что я запретил ей выходить из дому и при этом не объясняю почему.

— Тебе следовало рассказать ей про витриол.

Он снова упрямо качнул головой.

— Не могу! Ну не могу я рассказывать ей про все эти ужасы! Да и сам я… Как представлю себе, что он плеснет ей в лицо этой дрянью…

Барак умолк, но на глазах у него выступили слезы.

— Ну же, дружище! — ободряюще проговорил я, взяв его за локоть. — Ведь ты же знаешь, какая она сильная! Ведь именно за это ты полюбил ее в Йорке. Помнишь?

— Но теперь я ее муж. И обязан защищать ее, и должен быть способен сделать это.

Помолчав, он добавил:

— Я должен подарить ей ребенка.

Барак снова умолк. Собравшись с силами, он продолжил:

— Я знаю: когда дитя, только что покинувшее чрево матери, умирает, в его смерти принято обвинять именно мать. Но все так смешалось… Я не знаю, что и думать. Может, я тоже виноват? Но я стремился лишь к одному: обеспечивать ее, делать ее жизнь безопасной, создать ей семью! В конце концов, моей целью было не допустить, чтобы канул в Лету мой род, моя древняя еврейская фамилия. И ничего из этого у меня не получилось…

Он уперся невидящим взглядом в дверь.

— Я люблю ее! Лишь одному богу известно, как я ее люблю! Я не испытывал таких чувств ни к одной из женщин, а их у меня было с избытком!

— Возможно, в этом-то и состоит проблема, — как можно мягче сказал я. — Ты создал для себя идеальную картину того, каким должен быть брак. А теперь, когда он подвергается испытаниям, ты пошатнулся. В этом нет ни твоей вины, ни вины Тамазин. Если бы только еще вы могли разговаривать об этом открыто и доброжелательно!