Три метра над небом. Я хочу тебя - Моччиа Федерико - Страница 62

При этом известии Раффаэлла полностью успокаивается.

— Ну, хорошо, ты права. Покажи-ка мне, что ты там еще выбрала.

Раффаэлла открывает журнал. Баби показывает ей то, что ей понравилось.

— Вот эти мне очень нравятся, но они такие дорогие.

В этот момент в дверях появляется Даниела.

— Мама, я должна поговорить с тобой.

— О Боже, ты так тихо вошла… Ты меня напугала. Но что это: именно сегодня вечером вам обеим нужно срочно со мной поговорить! Слушай, Даниела, мы сейчас говорим об очень важных делах!

— Мое дело, я думаю, гораздо важнее. Я беременна!

— Что? — Раффаэлла вскакивает с кровати, за ней — Баби. — Это шутка?

— Нет, правда.

Раффаэлла хватается за волосы, ходит взад-вперед по комнате. Баби падает на кровать.

— Именно сейчас…

Даниела смотрит на нее.

— Да, вот именно сейчас… уж ты меня прости, но я выбрала именно этот момент!

Раффаэлла подходит к ней и трясет ее за плечи.

— Но как это возможно? Я даже не знала, что у тебя есть постоянный парень!

Потом спохватывается: не слишком ли жестко она с ней говорит? И гладит ее по спине.

— Ты меня застала врасплох. Но кто он?

Даниела смотрит на мать, потом на Баби. Обе ждут ответа. Тоже с открытыми ртами, как и Джули. Но они ее поймут лучше. Она уверена. По крайней мере, мама. Джули бы удивилась ее реакции. Это точно.

— Мама, знаешь… тут небольшая проблема… то есть, для меня-то это не проблема. Ну и, я думаю, значит, для вас это тоже не будет проблемой.

Тут на лестничной площадке раздается шум — это вернулся Клаудио. Он увидел припаркованные машины Раффаэллы и Баби и даже «Веспу» Даниелы. Все дома. Наверное, уже спят. А его вечер прошел великолепно… просто супер. Это была самая прекрасная бильярдная партия в его жизни. Но его мысли прерывает дикий крик. Жуткий крик в ночи. Сирена, сигнал тревоги. Или даже хуже. Вопль Раффаэллы. У Клаудио в голове проносится тысяча предположений: позвонили из гостиницы, потому что они там сильно шумели, нас увидела какая-то подруга Раффаэлы и наболтала с три короба, Раффаэлла наняла дешевого детектива, которому дала его фото. Ему не приходит в голову ничего лучше, чем сбежать. Слишком поздно. Раффаэлла видит его.

— Клаудио, иди сюда сейчас же, иди сюда! — Раффаэлла кричит как помешанная. — Иди сюда послушай, что случилось!

Клаудио не знает, что делать. Он повинуется, покорившись этому крику, парализовавшему его волю, лишившему его уверенности и способности защищаться.

— Иди послушай, что случилось! Даниела беременна!

У Клаудио вырывается вздох облегчения. Он смотрит на дочь. Даниела молчит. Стоит с опущенными глазами. Но Раффаэлла никак не может остановиться.

— Подожди, подожди! Это еще не все! Хочешь все до конца узнать? Она беременна и сама не знает от кого!

Тут Даниела поднимает взгляд и смотрит на Клаудио, умоляя его о пощаде. Она ищет в его глазах любовь, хоть какое-нибудь сочувствие. Клаудио смотрит на Баби, в ее глазах — отвращение к сестре, которая решила все ей испортить. А в другом конце комнаты — Раффаэлла. Она тоже ждет реакции Клаудио. Но он опустошен. Он даже не знает, что сказать, что подумать. В известном смысле он испытывает облегчение. Он так боялся оказаться уличенным… И тогда он решает просто уйти со сцены, хотя и понимает, что долгие годы будет за это расплачиваться.

— Я иду спать. Извините. Я еще и в бильярд проиграл.

48

Играет музыка. Мы в первом зале. Одни входят, другие выходят, кто-то шутит, кто-то смеется, кто-то пьет. Парни пытаются что-то сказать, но из-за громкой музыки половины слов не разобрать, девушки их слушают, иногда раздается смех. Кто-то просто сидит, кто-то вертит головой вокруг, кто-то надеется, кто-то мечтает.

А вот второй зал. Странный ди-джей, слишком хороший, чтобы это было правдой, ставит хорошую музыку. Все танцуют, и сквозь толпу невозможно протолкаться. На сцене вьются несколько стриптизерш. На других выступах, оставленных нерадивыми архитекторами, танцуют девушки. Одна — раздетая go-go, одна — морячка, другая — одета только в сети, еще одна — в военной форме. Красивые. По крайней мере, выглядят красивыми. Впрочем, музыка и свет способны иногда сыграть злую шутку. Танцор протискивается сквозь толпу, мягко расталкивая танцующих, менее мускулистых, чем он, но зато двигающихся более ритмично. Постепенно мы продвигаемся по этой импровизированной траншее.

Третий зал. VIP-зал. Какой-то крепыш с повязкой на глазу поет неимоверно громко, за спиной у него — гипотетическая группа. Неплохо поет. Несколько VIP-персон, более или менее известных, сидят на диване в VIP-зале, находящемся на нижнем уровне. Парень на входе следит за тем, чтобы в этот приватный эдем не зашли посторонние. Или — чтобы избранные не ушли отсюда раньше времени. Танцор несет нам два куска торта.

— Сейчас Вальтер посадит вас за столик и принесет два бокала шампанского. Стэп, извини, мне надо вернуться на вход.

Он подмигивает мне и улыбается. Он стал приятнее. Что-то я не помню, чтобы он был склонен к иронии. Мы остаемся посреди зала с двумя кусками торта в руках. Джин пытается отколупать кусочек пластиковой ложечкой.

— Что с тобой, ты злишься?

Она улыбается.

— Нет, что ты. Это из-за того мерзавца. Я бы тоже его отделала, если б могла. Может, не так зверски…

Я смотрю на Джин и меня охватывает нежность. Стараюсь говорить мягко.

— Иной раз лучше сделать вид, что ничего не происходит. Потому что в противном случае не остается выбора. Но на этот раз выбор сделала ты…

— И плохо сделала?

— Конечно. Но зато я усвоил одну вещь. Каждый раз, когда мы идем куда-нибудь вместе, я должен быть в форме.

— Как думаешь, это послужит ему уроком?

— Не думаю, но по-другому я не мог поступить. Может, он накачался наркотиками. С такими типами не надо разговаривать. Или он, или я. С кем ты хотела съесть этот торт?

Джин отламывает еще кусочек торта.

— Вкусный, — и с удовольствием его съедает. У нее набит рот, и я с трудом ее понимаю. — Я хочу его съесть с тобой.

Тут приходит Вальтер, мужик лет сорока в белой рубашке с рисунком и приглашает нас за свободный столик. Он похож на француза восемнадцатого века.

— Это для вас.

И он ставит на столик два бокала с шампанским. Я оставляю торт. Выпиваю свой бокал. Джин тоже выпивает все одним махом. Мы берем еще по бокалу с подноса у проходящей девушки. Джин чуть не роняет свой, но я успеваю его подхватить. Я уже чуть пьян, но сознание еще ясное.

— Пойдем.

Я беру ее за руку и веду к запасному выходу. Еще минута — и мы на улице. Дует ночной ветер. На земле — опавшая листва. Я оглядываюсь. У входа в «Фоллию» длинноволосый тип все еще лежит на земле. Теперь он опирается на локти, а его подруга стоит над ним, уперев руки в бока, и смотрит вниз. Интересно, о чем она думает. Может быть, в глубине души радуется, что хоть кто-то проучил его. Понятно, она не показывает вида. Может, между ними что-то изменится. Может, может… трудно сказать. Но мне-то по барабану. Это она его выбрала, а не я.

— Эй, можно узнать, о чем ты думаешь? Только не говори мне, что ты все еще наслаждаешься победой над тем типом. Ты просто оказался быстрее, ты сам так сказал: или он, или ты. Это был вопрос нескольких секунд. Но он опоздал: ты застал его врасплох. А в нормальной встрече еще неизвестно, кто кого сделал бы.

— Неизвестно другое — что я с тобой сделаю, если ты не угомонишься. Давай, садись в машину.

— А теперь куда ты меня повезешь? Мы уже и десерт съели. Притом на халяву.

— Осталась только вишенка.

— То есть?

— То есть ты.

Я включаю музыку так, что Джин не может ее перекричать — ставлю ее на полную громкость и кайфую. Джин улыбается. Я беру ее руку и подношу к губам. И нежно целую. Рука мягкая, свежая, благоухающая. Она живет какой-то своей жизнью, несмотря на все, что ее касалось. Я снова ее целую. Мои губы касаются ее пальцев. Я скольжу ими, проникаю между пальцев. Вижу, что Джин закрывает глаза, откидывается на спинку сидения. Я переворачиваю ее руку и целую ладонь. Она слегка сжимает мне лицо, а я вдыхаю запах ее ладоней… Линия жизни, удачи, любви. Я тихонько дышу, совсем бесшумно. Вдруг она открывает глаза и смотрит на меня. Мне кажется, они теперь совсем другие — хрусталики, подернутые легкой дымкой. В них счастье? Не знаю. Они рассматривают меня исподтишка. Кажется, они тоже улыбаются.