Роботы апокалипсиса - Уилсон Дэниел - Страница 55

Проходит минут пять, прежде чем я набираюсь смелости взглянуть на поврежденную ногу.

«Жучок», чем бы он ни был, похож на тупоконечный кусок металла с десятками дрожащих ножек, покрытых колючками. Часть панциря вдавлена в кожу, которая превратилась в бесформенную массу: наверное, он прорвал кожу после первого удара. По ноге, смешиваясь с кровью, течет какая-то жидкость. Я обмакиваю в нее палец и подношу к лицу. Пахнет химикатами — взрывоопасными химикатами, вроде керосина или бензина.

Мне и в голову не приходило, что я могла носить в себе бомбу.

Плакать я себе не разрешаю.

Заставив себя взглянуть на раздавленного «жучка», я осторожно вытаскиваю его из-под кожи. С противоположной стороны его корпус не поврежден. Я бросаю штуку, и она безвольно приземляется. «Жучок» похож на две упаковки мятных пастилок с огромным количеством ног и двумя длинными и мокрыми антеннами. Прикусив нижнюю губу и пытаясь не разреветься, я заматываю ногу полоской синей ткани.

Затем поднимаюсь и хромаю в сторону трудового лагеря.

Сторожевые пушки. В голове всплывает воспоминание: трудовой лагерь охраняют сторожевые пушки — серые холмики в земле, которые поднимаются и убивают всех, кто подходит на определенное расстояние.

Лагерь «Скар».

Из-за деревьев я наблюдаю за тем, что происходит на поле. Над плотным цветочным ковром летают жуки и птицы, не обращая внимания на комки одежды — трупы тех, кто собирался спасать людей. Роботы не пытаются замаскировать лагерь — напротив, они используют его в качестве маяка для выживших. Потенциальные освободители гибнут один за другим, а их тела скапливаются на поле, превращаясь в почву, в пищу для цветов.

Если много работать и не высовываться, машины накормят тебя и не дадут замерзнуть или заболеть. Постепенно ты привыкаешь не обращать внимания на резкий треск стреляющих сторожевых пушек, заставляешь себя забыть о том, что значит этот звук. Ты ищешь пряник, а кнут уже не видишь.

С одной стороны комплекса видна бурая «змейка» — люди, которых привели сюда из другого лагеря. Не колеблясь, я обхожу пушки стороной и ковыляю в сторону очереди.

Двадцать минут спустя я вижу шестиколесную бронемашину с орудийной башней наверху; подпрыгивая на ухабах, эта штука едет со скоростью мили четыре в час. Я подхожу к ней, держа руки на виду, и содрогаюсь, когда машина наводит на меня свое орудие.

— Не выходите из очереди. Не останавливайтесь. Не приближайтесь к машине. Выполняйте немедленно или будете уничтожены, — говорит автоматический голос, доносящийся из громкоговорителя на башне.

Рядом с бронемашиной идет колонна людей. Некоторые несут чемоданы или рюкзаки, но у большинства из имущества только то, что на них надето. Одному богу известно, сколько они так маршируют — и сколько их было, когда они отправились в поход.

Кое-кто устало поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

Не опуская рук и не сводя глаз с башни, я встаю в очередь. Пять минут спустя ко мне присоединяется мужчина в заляпанном грязью костюме и парень в пончо. Они обступают меня с двух сторон, и мы замедляем шаг, чтобы приотстать от бронемашины.

— Ты откуда? — спрашивает мужчина в костюме.

— Оттуда, куда мы идем, — отвечаю я, глядя вперед.

— И где это?

— Трудовой лагерь.

— Трудовой лагерь?! — восклицает парень в пончо. — То есть концентрационный? — Он разглядывает поле; его взгляд бегает от бронемашины к зарослям высокой травы. Мужчина кладет руку на плечо своему другу.

— Не надо. Помнишь, что стало с Уэсом?

При этих словах у парня в пончо словно бы кончается завод.

— Как ты оттуда выбралась? — спрашивает мужчина.

Я смотрю на свою ногу: на штанине темное пятно засохшей крови. В общем, все понятно и без слов. Проследив за моим взглядом, мужчина решает тему закрыть.

— Мы в самом деле нужны им для работы? — спрашивает Пончо. — Но почему? Почему они не используют другие машины?

— Мы дешевле.

— Не очень-то, — замечает Костюм. — На нас нужно тратить ресурсы. Нам нужна пища.

— В городах осталось много продуктов, — говорю я. — Численность населения уменьшилась, так что роботы смогут растянуть остатки на несколько лет.

— Круто, — отвечает Пончо. — Просто зашибись.

Притормозив, бронемашина бесшумно поворачивает орудие в нашу сторону. Я умолкаю. Эти двое — не те, кто мне нужен. Тем, ради кого я пришла, девять и двенадцать лет, и они ждут свою маму.

Дальше я иду одна.

Пока остальных регистрируют, я сматываюсь. Пара подлатанных «Весельчаков» воспроизводят фонограмму с инструкциями и следят за тем, как люди, стоящие в очереди, бросают в кучу свою одежду и чемоданы. Это я помню: душ, комбинезон, распределение кроватей и рабочих мест. А потом нас пометили.

Моя метка до сих пор со мной.

На правом плече, глубоко под кожей, «бирка» размером с рисовое зернышко. Когда мы заходим в лагерь и все выкидывают свои вещи, я просто выхожу из очереди и иду по полю к большому металлическому зданию. «Весельчак» следует за мной, но ничего не предпринимает: метка свидетельствует о том, что я соблюдаю правила — в противном случае робот задушил бы меня голыми руками. Я видела, как это бывает.

Сигнал тревоги не срабатывает: похоже, мою метку распознают все детекторы в лагере. Слава богу, что они не внесли мой номер в «черный список», когда выбросили меня на поле. Я направляюсь к рабочему амбару, и «Весельчак» отступает.

Я захожу внутрь, и в ту же секунду лампа на стене начинает тихо мигать. Черт, сейчас мне нельзя здесь находиться. Сегодня моя бригада не работает — а может, не работает вообще.

Значит, «Весельчак» еще вернется.

Я осматриваюсь. Эту комнату я помню лучше всего: чистый пол, огромная, размером с футбольное поле, металлическая крыша. Во время дождя кажется, что ты в аудитории, и те, кто собрался в ней, тихо аплодируют. На высоте пояса установлены конвейерные ленты, уходящие вдаль, а над ними ряды люминесцентных ламп. Сотни людей в синих комбинезонах и бумажных масках берут детали из контейнеров, подсоединяют к тому, что лежит на конвейерной ленте, и толкают дальше.

Это линия сборки.

Я подбегаю к линии, на которой раньше работала. Сегодня здесь собирают то, что мы называли «танчиками». Они похожи на большого четырехногого «богомола», но поменьше, размером с собачку. Мы и не знали, зачем они нужны, пока новенький, солдат-итальянец, не сказал, что «танчики» цепляются за брюхо «богомолов» и спрыгивают во время боя. По его словам, сломанных можно перепаять и использовать в качестве аварийного оборудования. Они называются «щекотуны» или что-то в этом роде.