Принц полуночи - Кинсейл Лаура - Страница 89

— Я не смогу ездить верхом, — сказал он с каким-то отчаянным удивлением.

— Мы найдем врача, — она говорила твердым спокойным голосом. — Мы вылечим тебя.

Если ему было, что сказать, то он ответил бы про себя. Легкий ветерок доносил звуки музыки. Где-то вдалеке мекал ягненок, звал мать. Тревожный фон для веселой мелодии.

— Где Немо? — спросила она.

— На весь день заперт в стойле. Я не могу позволить ему бродить по парку.

— Может пойдем и возьмем его.

— Сейчас? — он фыркнул. — Только если ты считаешь, что сможешь состязаться с волком в скорости в этом прелестно идущем тебе бальном платье. Уверяю тебя, любовь моя, что я не смогу.

Ее глаза привыкли к темноте, она видела силуэты деревьев на горизонте и слабый отсвет маленького озерца в конце парка.

— Я действительно твоя любовь? — спросила она. Слабый свет из двери упал на него, освещая его лицо, одежду и колонну, превращая все это в подобие гравюры: свет на черном фоне, как будто он сам был одной из своих удивительных картин.

— Я прошу тебя, не смейся надо мной, — сказал он, — не сейчас, прошу тебя.

— Я не смеюсь над тобой, — она замолчала и робко добавила. — Не хотелось ли тебе в последнее время попросить меня о какой-нибудь особой любезности? Какую-то честь, которую я могу тебе оказать?

Он отвернулся.

— Легкое затмение, — пробормотал он. — Не обращай внимания.

Ее застенчивая улыбка исчезла.

— Не обращать внимания? — неуверенно спросила она. Он стоял молча.

Слабый огонек счастья, который рос в ее сердце с тех пор, как она увидела его, стоящим на галерее, стал гаснуть.

— Не обращать внимания? — повторила она пересохшим горлом.

Он отвернулся от нее. Воздух, казалось, с трудом входил в легкие.

— Ты забыл обо всем? — робко спросила она.

Он дернулся от нее в сторону, тень — на фоне тени.

— Я не могу, — внезапно прорычал он, — я не достоин счастья!

Ли набрала в грудь воздуха. Она встала.

— Значит, я была права все время, — холодно сказала она. — Твое представление о любви, привязанностях — это не более чем галантные слова и животная страсть, ты взял мое сердце бесцельно. Ты вытащил меня снова к жизни просто так, для своего развлечения.

— Нет, — прошептал он, — это неправда.

Ее голос дрожал.

— Тогда скажи мне, зачем? Скажи мне, зачем я должна была научиться любить тебя, чтобы быть брошенной? Скажи мне, почему я снова должна терзаться? У тебя теперь нет даже обычного оправдания, что ты, мол, вне закона. Только бессердечное равнодушие.

— Ты ведь не хочешь такого меня! Посмотри хорошенько!

— Что ты знаешь о том, чего я хочу? Ты так был занят, изображая принца! Таинственного грабителя, знаменитого своими приключениями, — она щелчком открыла веер и сделала ему на ступенях изысканный реверанс. — Когда снова выйдете на дорогу, месье? Как будете дальше зарабатывать славу? Или будете жить прошлым? Всегда?

— О, нет… не всегда, — мягко сказал он.

— Неужели. Они ведь вас скоро забудут.

— Да, они забудут, — в его тихом голосе звучали саркастические ноты.

Ли отвернулась, посмотрела на парк. Приложила пальцы к губам. Ее трясло. Далеко на горизонте, за темной массой деревьев тысяча маленьких шаров на улицах Лондона создавали на небе слабый отсвет.

— Я не забуду, — сказала она.

Он коснулся ее, его рука легла на изгиб ее шеи, тронула напудренные локоны на затылке.

— И я не забуду. Я буду помнить тебя до конца своих дней, Солнышко.

Она прикусила губу и повернулась к нему.

— Этого мало. Такое жалкое обещаньице.

Он опустил руку.

— А чего тебе хочется? — горько сказал он. — Сеньора де Минюи? Десятидневное чудо? Теперь я посажен в клетку, заласкан, превратился в ничто! Да, они устанут от меня. Ты думаешь, я не рассчитывал на это? Что я еще могу тебе дать?

— Себя.

— Меня! — закричал он, и эхо прозвучало во дворе. — Что такое я? — он отпустил колонну, затем прислонился к мрамору спиною, раскинув ладони и приложив щеку к камню. — Я сам себя изобрел. Я сделал маску, я изобразил себя. И все в это верят, кроме тебя. — Ли стояла молча.

— Ты сделала из меня труса, ты знаешь это? — он рассмеялся, глухой звук в пустом дворе. — Я никогда ничего всерьез не боялся, пока меня не простили.

— Я не понимаю, — мучительно спросила она.

— Не понимаешь? Я думаю, ты понимала с самого начала. Ты презирала все это, Солнышко, все иллюзии. Ты всегда признавала только честность, а я выдумки и обман. И когда пришло время выйти на свет, я это понял, — он прижался лбом к колонне. — Будь ты проклята, Ли, почему ты не хотела верить в меня? Ты единственная. Единственная не хотела верить. А теперь слишком, слишком поздно.

Она стояла, сложив руки. Ее трясло.

— Слишком поздно? Для чего?

— Посмотри на меня, — он оттолкнулся от колонны, держась от нее на расстоянии вытянутой руки. — Дьяволы ада — посмотрите на меня! — орал он в небо. — Я не могу стоять, чтобы у меня не кружилась голова. Ты же могла вернуться в…

— Нет, не могла, — закричала она. — И никогда не смогу.

Он нахмурился.

— Я уйду в море. Однажды это сработало. — Он недовольно фыркнул. — Но что потом? Ну, снова это меня вылечит. Как долго это продлится? Где я снова проснусь клоуном?

С хриплым злым смешком он ударил плечом о колонну и снова встал, прислонившись к ней.

— Это не имеет значения, — сказала она напряженно, — все это не имеет значения.

— Для меня имеет, — непреклонно ответил он. Ли почувствовала, как на нее наплывает чувство бессилия, она беспомощно тонет под действием сил, с которыми ей не справиться.

— И ради этого ты меня покидаешь? Неужели ты на самом деле такой гордый?

Он смотрел мимо нее в темноту пустого парка и холодной ночи.

— Разве это гордость? — голос его изменился. Она едва могла его расслышать, таким мягким он стал. — Я хотел дать тебе лучшего себя, — Он все еще не смотрел на нее. — Мне кажется, это любовь.

В ночном воздухе плыл менуэт, звуки клавикордов переливались нежным водопадом мелодии.

— Монсеньор, — прошептала она. — Ты не знаешь, что в тебе лучшее.

Он поднял руку и потер ухо, блонды покачивались бледным фонтаном вокруг его запястья.

— Да, они поразительно неуловимы, мои добродетели, — сказал он горестно. — Не могу их никак удержать.

Ли разгладила юбку и сделала шаг в его сторону.

— Храбрость — это добродетель, разве нет?

Он повернул к ней голову. Лицо его было в тени, а рука и рукав золотистого бархатного камзола освещены.

— Одна из самых болезненных, — ответил он.

— Странно, — сказала она, — почему мне так часто хотелось, чтобы у тебя ее было поменьше?

— Не знаю, — казалось, он был в замешательстве. — Но думаю, что у меня ее не так много, как ты себе представляешь.

Она рассмеялась беспомощным смехом.

— Наверное, все-таки гораздо больше, чем мне кажется. Помоги, Боже, тому, кто ждет тебя и волнуется.

Он пошевелился, его придворная шпага с металлическим звуком царапнула по мраморной колонне. Смолкли последние аккорды музыки — менуэт закончился. Прислушиваясь к отдаленному говору гостей, она сжала в кулаке сложенный веер, сминая пушистые перья на его краю.

— Ты вообще-то любишь меня или нет? — внезапно спросила она.

Он придвинулся к ней поближе, так близко, что она почувствовала тепло его тела. — Солнышко… Я люблю тебя. Я лелею тебя в сердце. Но не могу отдаться этой любви.

Она склонила голову, играя веером.

— Удивляюсь тебе. Сеньор… Если для тебя такое значение имеют в любви добродетели любимой, то как же я смогла пробудить в тебе столь нежное чувство? — она посмотрела в парк и куснула губу. — Ты же видел только самые неприятные мои черты. Это уж точно.

— Ты красивая.

Она оглянулась через плечо.

— Значит, ты любил меня за это? За мою внешность?

— Нет.

— А за что тогда? Какие добродетели ты во мне видишь? Что лучшее в себе я тебе давала?