Принц полуночи - Кинсейл Лаура - Страница 66

Задрожав, она поправила у себя на плече рубашку.

— Оставь Чилтона в покое, — медленно произнесла она.

— Что?

— Не появляйся в Филчестере, — она повернулась к нему. — Забудь о Чилтоне. Не трогай его.

— Забыть Чилтона? — эхом повторил он. Руки его напряглись. — Что ты имеешь в виду?

— По-моему, это совершенно ясно.

Он недоуменно потряс головой.

— Нет. Совсем не ясно, — он снова потряс головой. — Нет. Этим я докажу свою любовь? Не помогая тебе?

— Мне уже все равно, — спокойно произнесла она. — Это ведь не вернет назад моих близких. Ничего не изменит. Я догадывалась об этом… — она задержала дыхание. — Но в последнее время это стало мне совершенно ясно.

— И поэтому я должен оставить все как есть?

— Да.

Он замолчал надолго. Она оперлась спиной о дверь, охватив себя руками.

— Я не могу, — наконец, проговорил он. Она опустила голову.

— Не могу, — сказал он громче. — И вообще, это какая-то бессмыслица. Я тебя не понимаю. Она закрыла глаза.

— Знаешь ли ты чувство страха, Сеньор? Разве ни одна из твоих леди не умирала от страха, когда ты надевал эту проклятую маску и уезжал на поиски удачи?

— Ни одна, по крайней мере, не говорила этого. Они верили в мою непобедимость. Сомневаешься? Но скажи, каким образом мое исчезновение из твоей жизни докажет мою к тебе любовь?

— Может быть, то докажет, что ты прислушался ко мне, — страстно воскликнула она. — Но это как раз не входит в твои измерения. Не так ли?

Она отодвинула засов.

— Я думаю о тебе, я принял близко к сердцу все твое горе! Ты не заставишь меня забыть это. Но ты почему-то вознамерилась растоптать мою душу. Хочешь, наверное, превратить меня в ничто?

— А если бы хотела? — презрительно ответила она. — Ты уйдешь и спрячешься под своей маской. Ты ведь непобедим, неуловим, и тебе никто не нужен.

— Ли, — он был на грани отчаяния. — Что, если ты ошибаешься, Ли?

Она вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. С.Т. опустил голову и сжал ладонями лоб. Будь она проклята, откуда она знает, что он чувствует?! Она была так уверена, так непреклонная, так презирала его! Она извратила все его намерения и заставила его усомниться в себе самом.

А тогда все было иначе. Он так любил ее за отвагу! Любил, да леденящий дождь стекал с ее шляпы и мокрые волосы облепляли лицо, — а она не жаловалась ни словом, ни вздохом; любил ее, в мужских штанах, любил, когда она сердилась на Немо и когда промывала глаза слепой кобыле; любил ее, потому что она никогда не плакала, и любил до самой ободранной сердцевины своей души, — когда она наконец заплакала. Он хотел обнимать ее, защищать, и еще он жаждал ее уважения, — больше, чем любой награды в своей жизни.

Он должен был объяснить ей все это. Но не сумел. Да и как выговорить все это? Сказать это женщине? Не тогда же, когда она насмешничала, издевалась над ним. Не тогда, когда она в нем сомневалась. Ему было бесконечно стыдно, что она так плохо ценит его удаль, так жалко боится за него. Все эти рассуждения о Чилтоне стали теперь понятны, наполнились обидным для него смыслом.

Но ведь она пришла этой ночью к нему! Почему? Господи, почему она позволила любить себя? А потом показала, как презирала его. Неудачник, бродяга, никчемный простак, которому не под силу опасные схватки, — и про обидчика Ли ему надо забыть навсегда.

Его охватил ужас — неужели и на этот раз его чувство грубо раздавят, и надежда на счастье оставит его, ускользнув в прошлое? При мысли об этом, он заметался, бросился ничком на постель и сжал в руках подушку, будто хотел ее задушить.

«Я люблю тебя, — яростно думал он. — Я докажу тебе, что сейчас все иначе». Сев на постели, он швырнул подушку в угол кровати. «Все иначе, — он заскрипел зубами и снова набросился на подушку. — Я люблю тебя… я докажу тебе… я люблю тебя… Я докажу тебе…»

Он колошматил подушку, пока она не разорвалась, и облако перьев из пуха и перьев не разлетелось по комнате. Облако, которое нельзя было ни поймать, ни победить, ни подчинить.

20

В сумерках Сладкая Гармония услышала неожиданный звук и выпрямилась над своим шитьем. Ее глаза встретились с глазами Чести. Звук этот четким эхом разнесся по тихой улице: лошадиные подковы звенели по булыжникам мостовой.

Прошло четыре дня. Руки Чести распухли и сочились кровью, обожженные крапивой, которую она должна был всюду носить с собой как знак своего раскаяния в том, что толкнула Дивного Ангела. Пучок крапивы и сейчас лежал у нее на коленях, высохший до твердой метелки, — ядовитые волоски ее стерлись от многих часов пребывания в руках. Утром Ангел выведет ее на пустырь, чтобы срезать новый букет раскаяния.

Гармония опустила глаза — в страхе выдать отчаянный рывок своего сердца. Он вернулся; он сказал, что вернется, — и вернулся. Гармония видела, как покраснела Честь.

Не поднимайся, хотелось закричать Гармонии, не двигайся, не говори. Она не могла сказать ничего вслух о доносящемся цоканье, пока Дивный Ангел сидела с ними. Задерживая дыхание, она продолжала шить, нервными толчками прокалывая иглой льняной полотно.

— Я слышу, Учитель Джейми зовет нас, — сказала Дивный Ангел, откладывая работу.

Гармония не слышала ничего, кроме звука подков по булыжнику.

— Пойдем, — Ангел поднялась. — Честь, захвати обязательно крапиву.

Гармония встала со стула. Честь, поднимаясь на ноги, издала стон, но был ли он выражением боли, гнева, страха или протеста, Гармония понять не могла.

— Ты что-то сказала, дорогая сестрица? — добродушно спросила Ангел.

— Нет, Ангел, — потупилась Честь.

— Скоро время твоих страданий закончится. Ты должна перетерпеть его с кротостью и покорностью в сердце.

— Да, Ангел, — прошептала Честь.

— Учитель Джейми желает, чтобы мы присоединились к нему в уничтожении угрожающего нам зла, — невозмутимо сообщила Ангел и подождала, пропуская их вперед перед собой в дверь.

В глубокой темноте сумерек подходили другие девушки, останавливались около собранных заранее груд камней. Камни им были нужны, чтобы защитить себя и сокрушить козни дьявола. На этот раз они были наготове — и вот в глубине улицы показался дьявол, он ехал на своем бледном коне, укрывшись за насмешливой светящейся маской.

— Убирайся прочь, — раздался чей-то визгливый испуганный крик, — мы не хотим тебя видеть!

Конь продвигался вперед размеренным шагом. Гармония хотела закричать то же самое, чтобы он почувствовал опасность и ускакал восвояси. Она надеялась предотвратить то, что должно было случиться. «Он должен это понять», — с отчаянием думала она. — «Неужели он не почувствует тогда смертельной опасности?»

Церковный колокол ударил один раз. Из-за угла церковного двора появился Учитель Джейми, в руках он держал Библию. Наступало время обеда. Каждый вечер он именно в это время проходил этой дорогой, чтобы произнести свое благословение на церемонии послушания в мужском общежитии.

Он остановился в начале улицы лицом к приближающемуся дьяволу.

Гармония отвернулась от него и снова посмотрела на всадника. Один из мужчин поднял камень и бросил. Он промахнулся, а конь внезапно изменил скорость, устремляясь легким галопом мимо Гармонии и Чести, так что даже Ангел не успела наклониться за камнем.

Правда, камни застучали по всей улице, но большей частью их бросали не сильно и с опозданием. Гармония вдруг испуганно поняла, что она даже не подняла камня и, оглянувшись на Ангела, быстро нагнулась. Мужчины двинулись за всадником, размахивая крупными булыжниками. У некоторых были с собой вилы, у одного — даже ружье. Девушки кидали камни недалеко, без особой охоты. Но мужчины уже давно грозились наказать пришельца, если тот снова появится.

Она с надеждой взглянула на Учителя Джейми как раз когда всадник в плаще поскакал к нему. Кто-то вскрикнул. Гармония, затаив дыхание, видела, как мистер Джейми поднял двумя руками свою Библию.

— Камнями его, — вдруг закричал он мощным голосом, раскатившимся до холма. — Изгоните камнями дьявола!