Цветы из бури - Кинсейл Лаура - Страница 71

— Жерво, — позвала она.

— Меня зовут… — она почувствовала тепло его дыхания. — Кристиан. — Он наклонился к ней. — Жена моя.

Мэдди почувствовала стыд и вину. Это не он требовал расторжения брака. Это не он встал среди ночи и пришел к ней. Он не двигался. Он не задавал никаких вопросов. Просто бесстрастно лежал рядом. Мэдди понимала, что она наделала, — она уступила слабости своего земного «я». Она дала ему возможность решать, и он, человек чести, держался своего обещания больше, чем она была искренней.

Кристиан задумался о том, что если люди его круга ставили под сомнение его ум, то для них было интересно увидеть его сейчас, когда он обнимал женщину, которую считал своей женой, которую он хотел после нескольких дней соблазнительного общения, но при этом он бездействовал. Он вдыхал запах ее волос, ощущал изгибы ее тела, нежного девичьего тела, едва прикрытого полотном… Он чувствовал, что вся его кровь закипает, как будто бы пульс стучал: моя, моя! Он хотел ее, хотел обладать ею. И она хотела его. Он ведь чувствовал это. Не было ни отчужденности, ни враждебности. Он знал, когда женщина обозлена, а когда играет в негодование. Здесь не было ни того ни другого. Здесь было черт знает что. Он мог бы дать ей столько удовольствия благодаря накопленным за эти дни силам! Ведь она сама рискнула разыскать его, разрешить ему лечь рядом, так что он вполне имел на это право. Да, полное право.

К черту ее религию и ее «друзей»! Какая разница, какому богу они там молятся! Разве ее замужество вероломство? Разве она выходит замуж за падишаха, у которого двести жен! Он был обыкновенный человек, прекрасно знавший о своих грехах, но хотеть настоящей жизни с собственной женой — это ли грех? Она — его жена. Она — его.

Он обнял ее и произнес:

— Ты скажи… когда остановиться. Скажи… когда не хочется.

Пламя, пылавшее в ней, было медленным, но глубоким. Он хотел как бы разжечь от нее собственный огонь, чтобы не было ни городов, ни соборов, ни общественных зданий, чтобы в мире остались только он и она — одна плоть.

Мэдди заметила перемену прежде, чем он договорил. Она почувствовала напряженную энергию в своем теле, почувствовала, как напряглись и мускулы его руки у нее под головой. И вот он требует от нее слов. Скажи, когда остановиться. Он приподнялся и наклонился над ней. Сказать — не целуй меня, не шепчи о своих чувствах, не касайся губами моей шеи. Сказать? Не надо тяжести твоего тела. Не надо рук. Не надо гладить мои руки.

Она не могла. Нет, не могла.

Сказать «не надо», когда я так хорошо знаю твое лицо даже в темноте. Твои глаза, возбужденно глядящие на меня, темно-синие, как тучи, закрывающие звезды, смеющиеся без слов. Больше не надо? Больше не надо ласкать подбородок? Губы. Виски. Соблазнительно и опасно. Не надо, чтобы мои руки ласкали твое лицо, чтобы ты все теснее прижимался ко мне и целовал меня нежно и страстно? Остановиться? Нет, это невозможно. Это как стихия. Как столкновение миров. Остановить это, где все так тяжело и так сладостно, так порочно и так надежно? Сказать — «хватит»? Теперь, когда его обнаженная кожа прижимается к ее обнаженному телу, а его рука скользит по ее бедру, когда он крепко прижался к ней и когда мечта, кажется, становится явью. Она видела, как родятся дети, она выхаживала больных мужчин, она, затаив дыхание, слушала, как замужние женщины ведут нескромные разговоры. Но о том, что поразило ее, она не слышала от них. Да и как об этом расскажешь! О том, как он своим языком ласкает ее грудь и как каждое прикосновение как бы сжигает ее. О том, как он, обняв ее за бедро, прижимает ее к себе и в то же время ласкает ей грудь, а она, обняв его за плечи, всхлипывая отвечает ему. С глубоким стоном он еще сильнее прижался к ней. Затем своим указательным пальцем стал водить по ее торсу, животу, по самым укромным местам ее тела.

Остановись. О, остановись, не надо больше целовать меня. О, откуда ты знаешь все то, что приносит такие пронзительные ощущения, так что я вздрагиваю и извиваюсь под тобой, вся в огне. Она тяжело дышала в этой страстной муке. Она впилась ногтями в его кожу, как будто молча умоляя его остановиться. Но ей хотелось, хотелось, хотелось…

Он не остановился, отвечая ее телу, тому что оно говорило ему: да! Его пальцы скользили по ее телу, вызывая новые сладострастные ощущения. И снова его рот потянулся к ее груди. Она почувствовала, что теряет разум. Из ее горла вырвался какой-то звук. Он заставил ее узнавать все новую боль и все новое сладострастие, так что она тихо вскрикивала.

Не надо… пожалуйста, не надо… Он приподнялся. Она лежала под ним. Теперь она могла говорить «не надо», «я больше не хочу», «оставь меня».

Он входил в нее, содрогающей страстью и болью, он, ее муж, со всем жаром своего темного пламени, изощренный человек, знавший всякие сладострастные светские штучки, чье красивое тело играло с ее телом, одновременно вызывая боль и успокаивая ее, пока она не закричала на высшей точке.

— О, нет! — шептал он, целуя ее в губы. — Ничего, милая Мэдди, ничего. — Голос его был таким, словно ему самому было больно. Дыхание его было тихим и быстрым. Он полностью овладел ею, и желание вызывало легкую дрожь в его руках.

Она глотнула воздуха, напряженные мускулы расслабились. Она поняла, что острая боль ушла. Она долго и облегчением вздохнула. Словно ожидая этого, он нагнулся к ней и поцеловал ее тяжело и страстно.

Он начал снова, и боль возобновилась. Мэдди в испуге стиснула его руки. Он прошептал ей что-то, чего она не расслышала. Он был погружен в себя. Он целовал ее и всасывал ее кожу, словно хотел поглотить ее, войдя в ее тело. Боль потонула в его чувственном порыве. Обжигающее глубокое чувство больше было похоже на удовольствие. Она прижала его к себе и обняла, чтобы усилить возникшее чувство. Он качал головой, стонал, старался прижаться к ней еще теснее, словно ему не хватало близости. И это мучило его. Он хотел, чтобы они слились воедино. Он прижимался к ней. И из его груди вырвался стон. Она чувствовала его. Отвечала ему, наполнявшему ее своей жизненной силой. Она сама старалась прижаться к нему все теснее по мере того, как он повторял свои порывы. Она едва могла обнять его за плечи, настолько он был больше ее. И все же он прильнул головой к ее губам, как любящий ребенок.

— Мэдди! — шептал он, прерывисто дыша, — тебе будет хорошо, клянусь!

Она гладила его по плечам и спине. Она чувствовала, как бьется его сердце.

— Я принес тебе радость, — сказал он. Она закусила губу. Он прижался лицом к ее лицу еще теснее.

— Со мной тебе никогда не будет страшно, — сказал он тихо.

Остановись. О, остановись же. Но слишком поздно. Слишком поздно, потому что, прости меня, Боже, я люблю тебя больше, чем собственную жизнь.

Мэдди открыла глаза, чувствуя внутреннюю теплоту. Она лежала в его объятиях, а волосы ее, как день назад, были уложены в двойные косы. Она лежала тихо, прислушиваясь к его дыханию. Это ее муж. Теперь ничто им не помешает. Когда Мэдди повернула голову, Кристиан уже проснулся и, тихо лежа на боку, куда-то смотрел. В утреннем свете, который пробивался сквозь шторы, волосы Жерво казались черными. Выражение его лица трудно было разобрать. Потом он посмотрел на нее. Оба они молчали. Все изменилось. Целая пропасть была между вчера и сегодня. Кристиан повернулся и вздохнул, положив голову на руки, затем искоса посмотрел на нее.

— Ты жалеешь? — в его словах был вызов. Мэдди искала в своем сердце сожаление, упреки, но не находила ничего. Только испуг из-за того, что проявила слабость. Только чувство невероятной величины.

— Я, — сказал он, — нарушил… уговор.

— Но я же не просила тебя остановиться?

Кристиан снова посмотрел на Мэдди.

— Моя жена, — сказал он. Это было подчеркнуто близостью его тела, его весомой реальностью. Его колено касалось ее ноги так высоко, где ее больше никто не касался.

— Да, — прошептала Мэдди, — воистину, я твоя жена.

Жерво сел на постели, разогнав собак. Мэдди наблюдала, как он стал ходить по комнате, полной роскоши, со всеми этими гобеленами и картинами. Шторы с шумом открылись, и яркое солнце затопило комнату. Кристиан обернулся к ней и улыбнулся.