Чернильная кровь - Функе Корнелия - Страница 50

Мастерская художника, украшающего книги, миниатюриста, «иллюминатора»… Мир Фенолио приобрел в ее глазах двойное, тройное очарование. «Элинор дала бы разрезать себя на куски, чтобы здесь оказаться», — подумала Мегги и хотела уже подойти к пюпитру, чтобы рассмотреть все получше: кисти, краски, пергамент, но Фенолио ее удержал:

— Бальбулус! — Он изобразил что-то вроде поклона. — Как поживаете, высокочтимый мастер?

В его голосе явно слышалась насмешка.

— Чернильный Шелкопряд пришел к госпоже Виоланте, — пояснил слуга.

Бальбулус указал на дверь позади себя.

— Вы знаете дорогу в библиотеку. Хотя ее, пожалуй, пора переименовать в склад забытых сокровищ. — Он слегка пришепетывал. Язык у него спотыкался о зубы, как будто во рту не хватало места. — Виоланта сейчас рассматривает последнюю мою работу — насколько она способна там что-то разглядеть. Это изготовленный мною список историй, которые вы сочинили для ее сына. Признаться, я с большей охотой использовал бы этот пергамент для других текстов, но такова была воля Виоланты.

— От души сожалею, что вам приходится растрачивать свое искусство на такие пустяки, — ответил Фенолио, не удостоив и взглядом работу, которой был занят Бальбулус сейчас.

Фарид, похоже, тоже не интересовался миниатюрами. Он глядел в окно, за которым голубело небо — ярче всех красок, налипших на тонких кисточках. Зато Мегги очень хотелось посмотреть, насколько искусен Бальбулус в своем ремесле и по праву ли он держится так высокомерно. Она тихонько шагнула вперед и увидела окаймленную листовым золотом иллюстрацию. На ней был изображен замок между зеленых холмов, лес, роскошно одетый всадник, рой фей вокруг и белый олень, пускающийся в бегство. Никогда еще не видела Мегги такой миниатюры. Она светилась, как витраж, как окно в пергаменте. Ее тянуло склониться над миниатюрой, рассмотреть подробно лица, изгородь, цветы и облака, но Бальбулус смерил ее таким ледяным взглядом, что девочка покраснела и отошла.

— Поэма, которую вы вчера принесли, — сказал Бальбулус скучающим тоном, снова склоняясь над своей работой, — очень хороша. Если бы вы почаще писали в этом роде! Но вы, я знаю, предпочитаете сочинять истории для детей или песни для Пестрого Народа. Зачем? Чтобы ваши слова разносил ветер? Слова, передающиеся из уст в уста, не долговечнее мошки! Лишь записанное слово вечно.

— Вечно? — Фенолио произнес это так, словно в жизни не слыхивал ничего смешнее. — Вечным, Бальбулус, не бывает ничто, а для слов не может быть лучшей доли, чем раздаваться в устах шпильмана! Да, конечно, они при этом меняются, поются то на один, то на другой лад, но разве это не замечательно? История, которая при каждом повторении предстает в новом одеянии, — что может быть лучше? История, которая растет и покрывается почками, словно живая! А взгляните на те, что затиснуты между книжных страниц! Конечно, они, может быть, живут дольше, но ведь дыхание приходит к ним лишь тогда, когда кто-нибудь открывает книгу. Это звук, запертый в тюрьме переплета, и лишь человеческий голос пробуждает его к настоящей жизни! И тогда со страниц сыплются искры, Бальбулус! Тогда слова вылетают в мир, свободные, как птицы. Да, может быть, вы правы, и бумага дарует им бессмертие. Но что мне до этого за дело? Разве сам я тоже буду вечно жить между книжных страниц вместе с моими словами? Какая чушь! Мы не бессмертны, и этого даже прекраснейшие слова изменить не могут. Разве не так?

Бальбулус слушал его с неподвижным лицом.

— У вас весьма необычные взгляды, Чернильный Шелкопряд, — заметил он. — Что до меня, я высоко ценю бессмертие моей работы и ни в грош не ставлю шпильманов. Но вам, пожалуй, пора к Виоланте. Она наверняка скоро уйдет отсюда, чтобы выслушивать жалобы какого-нибудь крестьянина или ворчание торговцев по поводу разбойников, из-за которых дороги стали небезопасны. Стало невозможно достать сносный пергамент. Его воруют, а потом продают на рынках по неслыханным ценам. Вы представляете себе хотя бы приблизительно, сколько коз нужно забить на каждую из ваших историй?

— Примерно по одной на каждый двойной лист, — сказала Мегги.

Бальбулус снова смерил ее ледяным взглядом.

— Умная девочка! — Он говорил таким тоном, что похвала звучала обидно. — А почему так много? Потому что эти кретины пастухи гоняют стада сквозь репейник и колючки, не думая о том, что шкуры нужны как писчий материал!

— Я же вам все время говорю, Бальбулус, — сказал Фенолио, подталкивая Мегги к дверям библиотеки. — Бумага! Будущее принадлежит бумаге.

— Бумага! — Бальбулус презрительно фыркнул. — Господи, Чернильный Шелкопряд, я все же не думал, что вы до такой степени сбрендили.

Не перечесть, в скольких библиотеках Мегги побывала с Мо. Многие из них были больше, чем у Жирного Герцога, но более красивой она никогда не видела. По этой комнате все еще было видно, что когда-то она была любимым местом хозяина замка. Здесь был лишь один беломраморный бюст Козимо, перед которым лежали розы. Ковры, украшавшие стены, были красивее, чем в тронном зале, люстры — пышнее, цвета — более теплые. По тому, что предстало ее глазам в мастерской Бальбулуса, Мегги догадывалась, какие сокровища ее здесь окружают. Книги на полках были прикреплены цепями и обращены наружу не корешком, как в библиотеке Элинор, а обрезом, потому что там находилось название. Перед стеллажами стояли пюпитры, предназначенные, видимо, для новейших поступлений. На них лежали книги — на цепи, как и их сестры на полках, и закрытые, чтобы лучи света не падали на произведения Бальбулуса. Окна библиотеки были к тому же завешены плотными гардинами. Очевидно, Жирный Герцог знал, как губительно действует на книги солнечный свет. Лишь два окна были открыты его разрушительным лучам. Перед одним из них стояла Уродина, склонившись над книгой так низко, что казалось, она водит носом по строкам.

— Бальбулус рисует все лучше, Брианна! — сказала она.

— Он одурел от жадности! Жемчужина за то, чтобы пустить вас в библиотеку вашего свекра!

Служанка Виоланты стояла у другого окна, глядя на улицу, а юный наследник престола тянул ее за руку.

— Брианна, — ныл он, — пойдем. Мне скучно. Пойдем во двор. Ты обещала.

— На эту жемчужину Бальбулус купит новые краски. А иначе откуда ему взять денег? Золото в этом замке выдают теперь только на статуи покойника.

Виоланта вздрогнула, когда Фенолио прикрыл за собой дверь, и с виноватым видом спрятала книгу за спину. Но напряженность исчезла с ее лица, когда она узнала неожиданного посетителя.

— Фенолио! — Она откинула со лба мышино-серые пряди. — Как вы меня напугали!

Родинка у нее на щеке была похожа на отпечаток звериной лапы.

Фенолио, улыбаясь, сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе.

— Я вам принес кое-что.

Виоланта с жадностью схватила красный камушек. Руки у нее были маленькие и пухлые, как у ребенка. Она торопливо достала из-за спины книгу и поднесла берилл к глазу.

— Брианна, пошли, а не то я велю остричь тебе волосы! — Якопо схватил служанку за волосы и потянул так сильно, что она вскрикнула. — Мой дедушка всегда так делает. Он велит обривать наголо комедианток и тех женщин, что живут в лесу. Он говорит, что по ночам они превращаются в сов и кричат под окнами, пока человек не умрет в своей постели.

— Не смотри на меня так! — прошептал Фенолио на ухо Мегги. — Не я выдумал этого дьяволенка. Эй, Якопо! — Он подтолкнул локтем Фарида, пока Брианна пыталась вытянуть свои волосы из маленьких кулачков. — Смотри, кого я тебе привел!

Якопо выпустил волосы Брианны и посмотрел на Фарида без всякого энтузиазма.

— Меча у него нет, — заметил он.

— Меча? Еще не хватало! — Фенолио поморщился. — Фарид — огнеглотатель.

Брианна подняла голову и взглянула на Фарида. Но Якопо по-прежнему выглядел не особо заинтересованным.

— Какой замечательный камень! — тихо сказала его мать. — Мой прежний был совсем не так хорош. Я с ним все вижу, Брианна, каждую букву! Я тебе рассказывала, что мама, когда учила меня читать, для каждой буквы придумывала песенку? «Кусает котик букву „К“ за круглый красный кончик…» Зрение у меня уже тогда было плохое, но она крупно писала буквы на полу или выкладывала их из цветочных лепестков и камушков. «А Б В, пастух уснул в траве».