Ярмарка невест - Кинг Валери - Страница 52

И все же, что бы ни говорила тетя, ей ни капли не нравился брак Дафны и Сомерсби. У виконта было не больше ума, чем у охотничьей собаки. А Дафна?! Ну, она была законченной дурочкой! Тетя Лидди могла говорить о счастье все, что хотела, но что могло выйти из союза двух людей, у которых вместе столько же ума, сколько у кочана капусты?

Нет, об их браке нечего было и думать!

35

Раштон последовал за мисс Притчард в прихожую. В комнате все еще было много гостей в маскарадных костюмах, которые ждали своих экипажей. Прошел сильный дождь, что еще более затруднило отъезд гостей с маскарада. Раштон не торопился уехать. Он попросил Оливию поговорить с ним в карточной комнате, где уже не было гостей.

— Как же это неприлично, Грегори, — беспечно сказала Оливия, держа голову совершенно прямо. Войдя в комнату, она продолжила:

— Надеюсь, вы не собираетесь быть занудой и не будете делать мне выговор за то, что я говорила об ужасно дурном поведении Дафны по отношению к миссис Вэнстроу. Кто-то должен был ей это сказать. Конечно, мне очень жаль ее — вряд ли ей доставило удовольствие узнать, что ее племянница с кем-то сбежала, пусть даже с Сомерсби.

— В этом вы ошибаетесь. Я почти не сомневаюсь, что ее заботит лишь то, чтобы они поженились, — сбежали они или нет. В этом случае она наверняка восторжествует над вашей матерью. Побывав несколько раз в обществе миссис Вэнстроу, я понял, что ее главная цель — подобная победа. Но вообще-то я хотел поговорить с вами совершенно на другую тему, касающуюся вас гораздо больше, чем Дафну или Сомерсби, главным образом, о моей прежней любви к вам.

Оливия казалась немного испуганной, густой румянец покрыл ее щеки.

— Что же вы имеете в виду? — спросила она.

— Не знаю, известно вам это или нет, но несколько лет назад я думал, что любил вас. Ваша утонченность, ваша самоуверенность и уравновешенность, ваше высокое положение в обществе — все это в точности отвечало моим представлениям о женщине, которую я хотел сделать моей женой. Всего за миг перед тем, как я собирался сделать вам предложение, я узнал, что в вашем сердце царит жестокость, которую мне раньше никогда не доводилось испытать. Я уверен, что вы помните день, когда вы хвастались, что завоевали мое сердце — и с ним мои земли, — перед миссис Вэнстроу и еще перед одной из ваших подруг. Вы знали, что я стоял рядом? Я думал, что нет.

Румянец на ее щеках зловеще сгустился.

— В самом деле, Раштон, что за ерунду вы говорите, — начала она, пытаясь скрыть свое унижение за царственной улыбкой. — Не могу припомнить, чтобы я говорила нечто подобное. Вы, должно быть, ошибаетесь. И я вовсе не жестока. Вы просто не знали меня.

Он покачал головой.

— Я слишком хорошо вас знаю. Ваша ужасная злоба, с которой вы рассказали Марджори о возмутительном поведении ее сестры, недостойна. У вас язык ядовитой змеи. Я в ужасе от вашего поведения. Так что сохраните свои комплименты и лучшие улыбки для другого джентльмена. Вы стали отвратительной кривлякой, и я уже ничего к вам не испытываю, кроме жалости. Прощайте.

Он повернулся, сделал два шага и затем спросил через плечо:

— Вы знаете, по какой дороге ехал дилижанс?

Оливия Притчард наконец признала свое поражение.

— Вы влюблены в нее, не так ли? — спросила она, не обращая внимания на его вопрос.

— Вы говорите о Марджори? Она кивнула. Раштон сказал:

— Я не намерен рассказывать о своих сердечных делах той, которая в следующую секунду использует мое признание против меня. Я снова спрашиваю: в каком направлении лошади везли дилижанс?

Оливия опустилась в кресло рядом со столом, покрытым зеленым сукном. Прежний румянец на ее лице сменился смертельной бледностью. Она прижала руку к сердцу и ответила:

— Я была такой дурой. Все эти годы я думала только о вас, о том, как завоевать ваше уважение, вашу любовь… может быть, если бы у меня были другие интересы, как у этой мисс Чалкот… вы могли бы счесть меня более занятной.

— Вы очень занятная женщина, Оливия. Недостаток кроется в вашем характере. Скажите же мне, в каком направлении собирался ехать Сомерсби. Я должен остановить этот побег, если смогу.

Оливия тяжело вздохнула.

— Есть еще кое-что. Я слышала, как до этого Сомерсби спорил с Дафной. Конечно, я не могла не услышать их разговор…

— Конечно, вы не могли.

— Это слишком зло, Грегори. Какой бы я ни была, я не совсем безнадежная женщина. По крайней мере, думаю, мне пора исправиться. — Она потерла висок. — Сомерсби говорил о Гретна-Грин. Дафна умоляла его передумать, но он настаивал и наконец убедил ее в том, что они должны бежать, раз вы так настроены против этого брака. Думаю, это все.

Раштон посмотрел на Оливию Притчард, сидящую с совершенно несчастным видом, и почувствовал прежде незнакомое ему сострадание. Он подошел к ней и мягко положил ей руку на плечо.

— Я могу быть очень злым, — тихо сказал он. — Вы были правы, когда так говорили. Может быть, нам обоим не хватает кое-каких очень важных качеств. Сожалею, если эти несколько лет заставлял вас надеяться, что мое сердце еще можно завоевать. Может быть, до недавнего времени я сам не переставал надеяться, что найду в вас женщину, которую я смог бы, несмотря ни на что, полюбить.

Оливия взглянула на него. Ее зеленые глаза утратили блеск.

— Надеюсь, мы останемся друзьями?

— Да, конечно.

С этими словами он вышел из карточной комнаты и чуть не столкнулся с Марджори.

Ее лицо искажали беспокойство и горе. К своему удивлению, он чувствовал огромное желание обнять ее за плечи и защитить от тех печальных слов, которые он собирался сказать. Но он лишь остановился перед ней и произнес:

— Боюсь, они сбежали в Грин.

Сразу за этим его заявлением раздался удар грома.

— Раштон, мы должны остановить их! — воскликнула Марджори. — Разве может быть что-то более нежелательное, чем их союз?

— Вы против этого брака?

Она удивленно подняла брови.

— Разве я вам не говорила это с самого начала? Мистер Раштон, вы, кажется, никогда не слушаете, что я говорю?

Дождь стучал по крыше дилижанса. Буря не давала возможности увидеть дорогу. Сомерсби взглянул сквозь переднее оконное стекло экипажа и увидел вдали мерцавший свет.

— Вот! — вскричал он. — Мы наконец приехали! Я уверен, что мы уже давно в Шропшире. Кто сумеет обнаружить наш след в такой грязи?

Дафна хлюпнула носом. Она занималась этим в течение всей их трехчасовой поездки на север.

— Мне все равно, обнаружат нас или нет! У меня весь бок в синяках из-за того, что меня подбрасывало на этих ужасных дорогах. Я знала, что нам не следовало ехать. Я знала это!

Она разразилась потоком слез, и Сомерсби, охваченный любовью к своей нежной возлюбленной, заключил ее в объятия и сказал:

— Мой милый соловей, не плачь. Ты ранишь мое сердце, когда мой галстук насквозь промокает от твоих слез.

Дафна попыталась сдержать свои рыдания, немного высвободившись, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Ты говоришь мне такие прекрасные вещи, мой дорогой лис.

Сомерсби получал удовольствие, слушая, как она называет его такими ласкательными прозвищами, и еще крепче сжал ее в объятиях.

— Мои драгоценные маленькие анютины глазки, мой подснежник с влажными глазами, мой милый котенок.

— О, Эван, — прошептала она.

— О, Дафна, — ответил он, крепко целуя ее в губы. Через секунду, когда карета подъезжала к гостинице, он выпустил ее из объятий и сказал:

— Ты не жалеешь, моя любовь? Прошу тебя, скажи, что ты не жалеешь о том, что мы должны будем пожениться в Шотландии.

Дафна, у которой все еще кружилась голова под опьяняющим действием его мягких, нежных слов и чувственного поцелуя, шепотом ответила:

— Только совсем немного.

— Умница! — подбодрил он ее. — Ты должна быть храброй.

Когда они вышли из экипажа и под потоками дождя вбежали в бар, их встретили весьма тревожными сообщениями. Оказалось, что где-то, примерно через час после начала поездки, когда дождь лил как из ведра, не давая видеть дорогу, произошла ошибка. Они были вовсе не в Шропшире, но каким-то образом дали большого крюку и находились сейчас всего милях в десяти к западу от Бата.