Зеленая миля - Кинг Стивен - Страница 75

– Привет, Джон. – В горле у меня стоял ком, и я пытался его проглотить. – Думаю, ты знаешь, что время уже подходит. Через каких-то пару дней.

Он молчал, только сидел и держал мои руки в своих. Оглядываясь назад, думаю, что уже тогда что-то начало со мной происходить, но я был слишком сосредоточен – эмоционально и умственно – на своей работе, и не заметил этого.

– Ты бы хотел чего-нибудь особенного на ужин в тот вечер, Джон? Мы можем сделать для тебя почти все. Да-же принести пиво. Нальем его в подходящую чашку.

– Никогда не пробовал, – сказал он.

– А что-нибудь особое из еды?

Его лоб сморщился под гладкой коричневой кожей черепа. Потом морщины разгладились, и он улыбнулся:

– Хорошо бы мяса.

– Мясо будет, с подливкой и картофельным пюре. – Я почувствовал покалывание, как бывает, когда отле-жишь руку, только это покалывание распространилось по всему телу. Моему телу. – А что еще?

– Не знаю, босс. Что есть, наверное. Может, окра, но не обязательно.

– Хорошо, – сказал я и подумал, что еще на десерт будет приготовленный миссис Дженис Эджкум фруктовый пирог. – А как насчет священника? Кого-нибудь, с кем бы ты мог произнести коротенькую молитву послезавтра ночью? Это успокаивает людей, я видел много раз. Могу связаться с преподобным Шустером, он приходил к Дэлу...

– Я не хочу священника, – возразил Джон. – Ты хорошо относился ко мне, босс. Ты можешь прочесть молитву, если пожелаешь. Этого хватит. И я стану на колени с тобой.

– Со мной? Джон, я не могу...

Он сжал слегка мои руки, и ощущение покалывания стало сильнее.

– Ты можешь. Ведь правда, босс?

– Думаю, да, – услышал я свой собственный голос, отдававшийся словно эхом. – Наверное, смогу, если до этого дойдет.

Ощущение было очень сильным, как в тот день, когда он вылечил мои мочевые пути, но другим. И не потому, что на этот раз я здоров. Оно было другим потому, что сейчас Джон не знал, что делает это. И вдруг я испугался, я был почти потрясен необходи-мостью выйти отсюда. Внутри меня как будто зажигались огни. Не только в мозгу, по всему телу.

– Ты, мистер Ховелл и другие боссы хорошо относились ко мне, – сказал Джон Коффи. – Я знаю, ты очень переживаешь, но теперь можешь не переживать. Потому что я сам ХОЧУ уйти, босс.

Я попытался возразить, но не смог. А он смог. И речь, которую он произнес, была самой длинной из всего когда-либо сказанного при мне.

– Я так устал от боли, которую слышу и чувствую, босс. Я устал от дорог, устал быть один, как дрозд под дождем. Устал от того, что никогда ни с кем мне не разделить компанию и не сказать, куда и зачем мы идем. Я устал от ненависти людей друг к другу. Она похожа на осколки стекла в мозгу. Я устал от того, что столько раз хотел помочь и не мог. Я устал от темноты. Но больше всего от боли. Ее слишком много. Если бы я мог сам со всем покончить! Но я не могу.

«Перестань, – пытался сказать я. – Перестань, отпусти мои руки. Иначе я утону. Утону или взорвусь».

– Не взорвешься, – вымолвил он, слегка улыбаясь от этой мысли... но руки мои отпустил.

Я наклонился вперед, задыхаясь. Я мог видеть каждую трещинку в бетонном полу, каждую раковину, каждый проблеск слюды. Подняв глаза на стену, я увидел имена, написанные на ней в 1924-м, в 1931-м. Эти имена были смыты, люди, которые их написали, тоже в некотором роде были смыты, но я думаю, что ничего нельзя смыть полностью, ничего с этого темного стекла нашего мира, и теперь я увидел их снова, переплетения имен, находящих одно на другое. Я смотрел на них и словно слышал, как мертвые говорят, поют и просят о милосердии. Я почувствовал, как мои глаза пульсируют в орбитах, уловил биение своего сердца, ощутил шорох моей крови, бегущей по всем сосудам моего тела, словно письма отовсюду.

Вдалеке я услышал гудок поезда – должно быть, трехчасовой в Прайсфорд, подумал я, но не был уверен, потому что раньше никогда его не слышал. Особенно из Холодной Горы, ибо ближайшее место, где проходила железная дорога, находилось в десяти милях к востоку от тюрьмы. Значит, я не мог его слышать из тюрьмы, скажите вы, да, так оно и было до ноября 1932-го, но в тот день я его слышал.

Где-то с треском, словно бомба, разорвалась лампочка

– Что ты со мной сделал? – прошептал я. – О Джон, что ты сделал?

– Извини, босс, – сказал он спокойно. – Я не подумал. Это ненадолго. Скоро ты опять будешь в норме.

Я поднялся и направился к двери камеры. Я шел словно во сне. Когда я дошел до двери, он проговорил:

– Ты хотел знать, почему они не кричали? Тебе и сейчас непонятно только это, правда? Почему девочки не кричали, пока были еще на веранде.

Я обернулся и посмотрел на него. Я мог видеть все красные прожилки в его глазах, каждую пору на его лице... и я почувствовал его боль, боль, которую он забрал у других людей, как губка впитывает воду. Я увидел темноту, о которой он говорил. Она лежала повсюду в мире, когда он смотрел на мир, и в этот момент я чувствовал одновременно и жалость к нему, и огромное облегчение. Да, мы совершим нечто ужасное, этого нельзя избежать... и все-таки сделаем это ему во благо.

– Я увидел все, когда тот плохой парень схватил меня, – сказал Джон. – Тогда я понял, что это он сделал. Я видел его в тот день, он был среди деревьев, и я видел, как он их бросил и убежал, но...

– Ты забыл, – подсказал я.

– Верно, босс. Пока он до меня не дотронулся.

– Почему они не кричали, Джон? Он ударил их так, что потекла кровь, родители находились прямо над ними, наверху, почему же они не кричали?

Джон посмотрел на меня своими нездешними глазами:

– Он сказал одной из них: «Если будешь шуметь, я убью твою сестру, а не тебя». То же самое он сказал другой. Понимаешь?

– Да, – прошептал я и увидел все. Веранду Деттериков в темноте. Уортона, склонившегося над ними, как вампир. Одна из них начала звать на помощь, но Уортон ударил ее, и кровь потекла из носа. На веранде была эта кровь.

– Он убил их любовью, – объяснил Джон. – Их любовью друг к другу. Теперь ты понимаешь, как все было?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он улыбнулся. Слезы потекли снова, но он улыбался.

– И вот так каждый день, – сказал он, – по всему миру. – Потом лег и повернулся лицом к стене.

Я вышел в коридор, закрыл его камеру и пошел вверх по коридору, к столу дежурного, все еще как во сне. Я вдруг понял, что слышу мысли Брута, очень слабый шепот о том, как пишется слово, по-моему «получить». Он думал: "После "ч" пишется "и" или "ы"?". Потом поднял глаза и начал улыбаться, но улыбка погасла, как только он разгля-дел меня получше.

– Пол? – спросил он. – Ты в порядке?

– Да. – И я передал ему то, что рассказал мне Джон, не все, конечно, опустив то, как повлияло на меня его прикосновение (об этом я не рассказывал даже Дженис; Элен Коннелли будет первой, кто узнает, если... если захочет прочесть эти последние страницы), но я повторил ему то, что Джон сказал о своем желании уйти. Это немного успокоило Брута, но я почувствовал (услышал?), как он спрашивает себя, а не придумал ли я все, чтобы облегчить его мучения. Потом я почувствовал, что он решил мне поверить, просто потому, что так будет легче, когда придет время.

– Пол, что, опять твоя инфекция вернулась? – спросил он. – Ты весь горишь.

– Нет, со мной все хорошо. – Мне было не очень хорошо, но я был уверен, что Джон сказал правду и что скоро все образуется.

– Все равно, тебе не помешало бы пойти в свой кабинет и ненадолго прилечь.

В этот момент даже сама мысль о том, чтобы прилечь, показалась мне смешной и я чуть не рассмеялся. Мне хотелось сделать что-нибудь основательное, например самому построить небольшой дом, потом обшить его досками, разбить за домом сад и посадить деревья. И все это до ужина.

«Вот как, – подумал я. – Каждый день. По всему миру. Эта темнота. По всему миру».

– Нет, я пойду в административный корпус. Надо кое-что там проверить.