Темная половина - Кинг Стивен - Страница 79

Старк оглянулся на дорогу, проходя мимо дома Кларка. Дом Тада был следующим. Он срезал угол, пройдя через передний двор Кларка, поросший скорее сеном, чем травой. Старк посмотрел на дом. Ставни были прикрыты от солнца, а гаражные ворота наглухо закрыты. Дом Кларка производил впечатление не просто пустого среди летнего дня; вокруг него была атмосфера более долговременной пустоты. Правда, нигде не было видно стопки оставленных почтальоном газет, но Старк, тем не менее, надеялся, что Кларки уехали в летний отпуск, и это было просто великолепно для него.

Старк вошел в аллею деревьев между двумя земельными владениями, перелез через небольшую каменную кладку, а затем пригнулся на одно колено. Впервые он мог прямо посмотреть на дом своего упрямого близнеца. На дорожке стояла патрульная полицейская машина, а оба копа, вышедшие из нее, стояли поблизости в тени дерева, куря и разговаривая. Хорошо.

Он получил, что хотел; остальное было кекс и мороженое. И все же он чуть помедлил. Он не думал о себе как человеке воображения — во всяком случае, он черпал свои творческие замыслы не из страниц книг — как и о человеке эмоций, поэтому он сам был слегка удивлен чувствами гнева и обиды, которые вдруг охватили его.

По какому праву этот сукин сын отвергал его? По какому треклятому праву? Потому что он первым стал реально существовать? Потому что Старк не знал, как, почему и когда он сам стал реальным? Это все бычье дерьмо. Насколько понимал Джордж Старк, старшинство в этом деле значило ровным счетом ноль. Он не должен был лечь и умереть без какого либо движения или чувства протеста, что очевидно, Тад Бомонт считал наиболее достойным поступком для Старка. У него было чувство ответственности перед самим собой, которое основывалось на простом выживании. Но это было не все.

Разве у него не было лояльных поклонников, о которых он тоже должен подумать?

Посмотрим на этот дом. Просто посмотрим на него. Обычный жилой дом новоанглийского колониального стиля, правда, одно крыло слегка претендует на родословную от большой усадьбы. Большая лужайка, разбрызгиватели трудятся вовсю, чтобы сохранить ее зелень. Деревянные колышки, установленные с одной стороны дорожки из черного блестящего асфальта, видимо, как догадывался Старк, для придания большей «живописности» всему окружающему. Между домом и гаражом была сделана дорожка из утрамбованной угольной пыли. И внутри дома было сделано все, чтобы поддержать тот изящный колониальный стиль, которым видимо, бредили эти идиоты, украшая здание снаружи и внутри всякими штучками. В столовой стоял длинный стол из дуба, красивые бюро в других комнатах наверху, изящные кресла, которые не только радовали глаз, но и не отпугивали желающего посидеть в них, не оскорбив этим хозяев дома. Стены, не оклеенные обоями, а окрашенные и расписанные узорами по трафарету. Старк уже видел все эти вещи, видел во снах. Бомонт даже не знал, что он вызывает, когда пишет от имени Джорджа Старка.

Вдруг он ощутил желание спалить весь этот очаровательный дом дотла земли. Поднести к нему спичку — или огонек из зажигалки, положенной в карман его фуфайки — и спалить его до самого фундамента. Но не раньше, чем он побывает внутри. Не раньше, чем он разнесет там всю эту мебель, нагадит на ковер в гостиной и разрисует своим дерьмом все эти разукрашенные стены. Не ранее, чем он расколет топором все эти ах-какие-чудесные бюро на лучины для разжигания костра.

Какое право имел Бомонт на обзаведение детьми? На прекрасную женщину? Какое право, если говорить точно, имел Тад Бомонт жить в свете и в счастье, когда его темный брат — который сделал его богатым и знаменитым, когда Тад жил в нищете и испытывал отчаяние — умирал в темноте, словно больная дворняга в подворотне?

Никакого, конечно. Не было такого права. Просто Бомонт верил в это право и до сих пор, несмотря ни на что, продолжает это делать. Но эта вера, а не Джордж Старк из Миссисипи, была чистой выдумкой.

— Настало время дать тебе первый большой урок, дружище, — пробормотал Старк в своей засаде. Он нашел наклейки, удерживающие бинты на голове и снял их, убрав в карман для последующего применения. Затем начал развязывать бинты, причем слой за слоем делался все влажнее, чем ближе он был к его странной плоти. — Это то, что вы никогда не забудете. Я гарантирую это.

Это было своего рода вариацией на тему белой трости для слепого, с которой он вышел на копов в Нью-Йорке; у Старка всегда была твердая убежденность, что если какая-то штука отлично срабатывает, у вас нет никаких оснований отказываться от нее при повторах, а, наоборот, надо пользоваться этим оружием, пока оно эффективно действует. Эти охранники не могли ему создать каких-либо сложностей, они здесь, по меньшей мере, дежурят уже неделю и потому у них с каждым днем усиливается уверенность, что тот полоумный парень говорил тогда правду по телефону, утверждая, что он уже очухался и собирается ехать домой. Единственную опасность представляла Лиз — если она выглянет ненароком из окна, пока он будет колоть свиней, это может здорово осложнить все дело. Но сейчас всего несколько минут до полудня; она и ее близнецы либо дремлют, либо готовятся это делать. Как бы то ни было, он был уверен, что все пройдет гладко.

Он не мог не верить в это.

Любовь всегда найдет себе дорогу.

Чаттертон приподнял подошву, чтобы погасить окурок — он затем собирался его положить в пепельницу у щитка управления патрульной машины — полиция штата Мэн всегда соблюдала чистоту и порядок, где бы она не находилась. Вдруг он узрел человека с ободранным лицом, медленно пошатываясь приближающегося к дому. Одна рука медленно протягивалась к нему и Джеку Эддингсу с мольбой о помощи, другая была прижата к спине и выглядела сломанной.

У Чаттертона случился почти сердечный приступ.

— Джек! — закричал он и Эддингс обернулся. Его рот приоткрылся от изумления.

— Помогите мне... — прокричал человек с ободранным лицом. Чаттертон и Эддингс кинулись к нему.

Если бы они остались в живых, они, наверное, рассказали своим сослуживцам, что были уверены в автомобильной катастрофе, или произошедшем взрыве с возгоранием газа или керосина, или в несчастном случае при работе с сельскохозяйственной техникой, что происходило сплошь и рядом, когда ножи, лопасти или спицы этих механизмов калечили их хозяев.

Они, вероятно, говорили бы именно о таких предположениях, но в тот момент они вообще ни о чем и не думали. Их сознание было всецело захвачено ужасом от увиденного. Левая сторона лица мужчины, казалось, просто кипела, словно кто-то содрав там кожу плеснул на рану концентрированный раствор карболовой кислоты. Какая-то невообразимая жидкость струилась по тому, что трудно было назвать даже скулами. На лице красовались ужасные дыры и трещины.

Они ни о чем не могли думать, они просто реагировали.

В этом и состояла главная прелесть всего трюка с белой тростью.

— ...помогите мне...

Старк заплел себе ноги и повалился вперед. Выкрикнув что-то невнятное своему товарищу, Чаттертон попытался схватить на руки раненого, пока тот не рухнет на землю. Старк обхватил своей правой рукой шею охранника и выдернул из-за спины свою левую. В ней был небольшой сюрприз. Сюрприз заключался в ослепительно сверкающей складной бритве. Лезвие мрачно блеснуло в воздухе. Старк выдвинул его вперед и точно прорезал правое глазное яблоко Чаттертона с хлюпающим звуком. Охранник завопил и прижал руки к лицу. Старк схватил Чаттертона за волосы, откинул голову назад и перерезал глотку от уха до уха. Кровь хлестнула из мускулистой шеи алым фонтаном. Все кончилось за четыре секунды.

— Что? — спросил Эддингс тихим и удивительно глупым голосом. Он стоял всего в двух футах от Старка и Чаттертона — Что?

Одна из его дрожащих рук лежала на кобуре револьвера, но мимолетного взгляда было вполне достаточно для Старка, чтобы убедиться, что полицейская свинья имеет сейчас такое же представление о своей пушке, как о населении Мозамбика. Его глаза были выпячены. Он не мог даже сообразить, на что он смотрит или кто истекает кровью.