Золотая рыбка - Остин Несси - Страница 15

Молодая женщина тоже глядела на него. Он снял пиджак и галстук, расстегнул воротник и верхние пуговицы рубашки. В образовавшемся просвете виднелся треугольник загорелой кожи. Натан смотрелся черным силуэтом в дверном проеме, на фоне ярко освещенной комнаты, точно герой в какой-нибудь бродвейской постановке. Или — злодей.

Сердце Габриель едва не выпрыгивало из груди.

— Шампанского?

Вроде бы он обещал сварить кофе? Хотя, пожалуй, шампанское весьма неплохая идея. Быть может, этот напиток поможет ей хоть немного расслабиться, почувствовать себя в своей тарелке. А то стоит и стесняется как школьница, первый раз попавшая домой к понравившемуся ей мальчику. Даже смешно! Уж не такая она наивная глупышка на самом деле!

Натан заметил, что его гостья зябко поеживается. И неудивительно, вечер выдался довольно прохладный.

— Замерзли? Возвращайтесь в гостиную, там тепло.

Молодая женщина вошла в комнату, чувствуя на себе неотрывный, жаркий взгляд хозяина дома. И хотя в гостиной действительно было тепло, под этим взглядом ее снова пробрала дрожь.

Натан заметил, как Габриель вздрогнула. Заметил и то, как старательно сжимает колени, усевшись на стул вместо предложенного мягкого дивана. Не женщина, а ходячее противоречие. То смело идет вперед, не смущаясь достаточно откровенного приглашения, то вдруг вся съеживается, точно напуганная девочка. Где же тут логика? Если ты не готова принять ухаживания мужчины, причем ухаживания вполне определенного, неплатонического свойства, то не едешь к нему в гости поздно вечером после первого же свидания.

Все это вносило в происходящее нотку некоторой недоговоренности, а Натан привык к ясности в подобных вещах. Его мимолетные подружки всегда сами шли навстречу его желаниям, стараясь не то что выполнить, а предугадать их. Ему никогда еще не приходилось завоевывать красавицу, как завоевывают неприступную крепость. И порой он об этом жалел — возможно, это было бы весьма увлекательно.

А вот с Габриель все шло вроде бы как со всеми, но в то же время и чуть иначе. Ни в одной из своих женщин Натан еще не встречал столь диковинной смеси робости, застенчивости и вместе с тем безоглядной храбрости. Она удивляла его то неожиданной строптивостью, то столь же неожиданной покорностью.

Вплоть до этой самой секунды он не сомневался: их с Габриель влечет друг к другу с одинаковой силой. Но теперь в молодой женщине вновь появилась какая-то настороженность, замкнутость. И эта загадочность, недосказанность действовала на него необыкновенно возбуждающе.

— Итак, на чем мы остановились? — Глотнув шампанского, Натан повернулся к гостье, на губах его играла легкая улыбка. — Ах, да. Ваше чувствительное сердце истекает кровью при мысли о горестях, что пришлось мне перенести в юные годы.

Габриель в свою очередь поднесла бокал к губам, но пить не смогла.

— Не смейтесь надо мной. Если не хотите говорить о вашем детстве, то и не надо, мне все равно.

Разумеется, ей было не все равно, но слова ее возымели требуемый эффект. Натан вроде бы чуть расслабился. Судя по всему, он принадлежал к нередкому типу мужчин, которые упираются тем сильнее, чем больше давления на них оказывают. Единственный способ добыть у такого хоть какую-то информацию — сделать вид, что тебе вовсе и не интересно.

— Кроме того, — продолжила Габриель, — бедность отнюдь не всегда сопряжена с горестями. И бедняки бывают счастливы своим скромным уделом.

Натан рассмеялся, но горьким, насмешливым смехом.

— О да! Широко распространенная байка, особенно убедительно звучащая в устах человека, в жизни не знавшего, что такое настоящая нищета. Уж вы-то в детстве не голодали. И не ходили в обносках. Вашей семье всегда хватало на хлеб, а чаще всего — и на масло.

— Как вы можете говорить столь уверенно? — возразила она.

Но Натан снова рассмеялся.

— А что, я не прав? Готов биться об заклад, вы были любимым ребенком в хорошо обеспеченной семье. Каждое лето вас непременно вывозили на море. А когда вы возвращались домой из школы, вас встречала любимая собака, а из кухни плыл аромат домашнего пирога.

Габриель окаменела. Он попал пальцем в небо! Хотя… как посмотреть. Да, ее родители рано погибли, но до их смерти она действительно была любимым балуемым ребенком, а потом Делия сделала все, чтобы девочка ни в чем не нуждалась. И да, Делия костьми ложилась, чтобы племянница могла летом отдохнуть как следует. А иногда, когда ухитрялась уйти из редакции пораньше, затворялась в кухне, засучивала рукава и пекла вкуснейшие пироги. Так что узор чуть иной, но канва та же самая!

— И все-таки откуда такая уверенность? — прошептала Габриель.

Натан усмехнулся.

— Про поездки к морю? Про то, что вас любили и баловали? Габриель, взгляните в зеркало: такого цвета лица не бывает у тех, кто все детство глотал городскую пыль или перебивался с хлеба на воду. Да у вас кожа буквально светится нежнейшими переливами бело-розового цвета. — Протянув руку, он поднял на ладони прядь волос молодой женщины. — И локоны точно золото.

Габриель сама поражалась тому, как приятно ей слышать эти похвалы своей внешности. Да, ей не раз говорили, что она красива, но она никогда не придавала этому значения. Так почему же сейчас таяла, точно воск под лучами жаркого солнца? Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, с какой целью она явилась сюда.

— Отлично. У вас чудесно получается отгадывать, — небрежно произнесла молодая женщина. — Теперь моя очередь.

— А что, мы играем в угадайку? — насмешливо осведомился Натан.

— Почему бы и нет? — Набрав в грудь побольше воздуха, Габриель бросилась в атаку. — Итак, я уже знаю, что вы родились в бедном предместье. Мне кажется, вы были единственным ребенком и росли в… в неполной семье.

Наступила странная, напряженная тишина.

— Неужели это столь очевидно? На мне что, написано? — поинтересовался наконец Натан. В голосе его снова появились прежние нотки горечи.

Сердце Габриель сжалось от острого укола вины.

— Нет-нет, — торопливо заверила она. — Это всего лишь гипотеза, причем довольно смелая и сделанная на основе недостаточной информации. Просто… просто все, что вы пока говорили, как-то не вяжется с представлением о благополучной семье.

Зато прекрасно вяжется с образом матери-одиночки, из сил выбивающейся, чтобы прокормить вечно голодного ребенка? — саркастически спросил Натан. — Жаль вас разочаровывать, но все было даже не так. Моя мать умерла, когда я был младенцем. Отца я не знал вовсе. Ни разу не видел. Не слышал его имени. Меня воспитывала бабушка.

Габриель еле слышно ахнула. Она ждала подобного признания, но почему-то в реальности все вышло куда ужаснее, чем она предполагала.

— Ну что, — все так же саркастически продолжил Натан, — это сообщение удовлетворило вашу тягу к мрачным подробностям моего прошлого? Или еще какие-нибудь требуются?

— И снова вы надо мной издеваетесь!

— А разве не все женщины любят, когда их поддразнивают?

Габриель даже не нашлась, что ответить. Его вечные упоминания о «женщинах» во множественном числе действовали на нее угнетающе. Он словно задался целью поставить ее в бесконечный ряд безликих особ женского пола, что проходили через его жизнь, не задерживаясь ни на долю секунды сверх положенного. В сущности, так оно и было, но осознание этого факта больно задевало Габриель. И все же, напомнила она себе, нельзя забывать о цели моего визита.

— Так вы и правда были очень бедны? — напрямик спросила она.

Глаза Натана сощурились, превратились в две узкие щелки.

— Желаете получить понедельный отчет о наших доходах? — не скрывая недовольства, процедил он.

Габриель не осуждала его — кого бы порадовала такая назойливость? Ее вопросы явно заходили за черту, дозволяемую правилами приличия. Нельзя продолжать в том же духе!

— Простите, — смиренно извинилась она, — я и впрямь забылась. Больше не буду совать нос не в свои дела.

Натан заметил, что розовые губы молодой женщины подрагивают, как у расстроенного ребенка. Ему захотелось немедленно поцеловать их, стереть печать тревоги с ее хорошенького личика.