Пляска смерти - Кинг Стивен - Страница 72

На простейшем уровне, я думаю, она действует на читателя как любое произведение ужаса, которое зависит от сопоставления невообразимо ужасного с самым обыденным.., синдром “ужаса при солнечном свете” Генри Джеймса. Этот прием в совершенстве использован в “Ребенке Розмари”, и я стремилась к тому же. Мне также нравится то обстоятельство, что все персонажи книги кажутся мне очень симпатичными, даже сейчас, после долгой работы над книгой и многократного перечитывания. Посвящая им все новые страницы, я тревожилась за них, и мне до сих пор не все равно, что происходит с ними.

Возможно, у меня получилось просто современное произведение ужаса. А может быть, это предвидение будущего. Не какое-то страшное существо приходит к вам ночью; страшен сам ваш дом. В мире, в котором основа вашей жизни, фундамент вашего существования становится незнакомым и ужасным, остается единственное, к чему вы еще можете обратиться, – ваша внутренняя порядочность, которая сохраняется у нас где-то в глубине души. И я не думаю, что это так уж плохо”.

В этом анализе Сиддонс ее собственной книги примечательна – по крайней мере для меня – фраза “мне кажется, что в этом есть большое мужество: они знают и не отступают”. Можно считать это исключительно южной сентиментальностью: хотя роман написан женщиной, Энн Риверс Сиддонс явно продолжает традицию южан-авторов готических произведений.

Она пишет, что отказалась от развалин довоенной плантации, и так оно и есть, но в широком смысле “Дом по соседству” – во многом остался тем же самым, с привидениями и выбитыми окнами, плантаторским домом, в котором до нее жили такие разные, но в чем-то главном близкие друг другу писатели, как Уильям Фолкнер, Гарри Крюс и Флэннери О'Коннор – может быть, лучший в послевоенное время американский автор коротких рассказов. В этом доме даже такой поистине плохой писатель, как Уильям Бредфорд Хью, время от времени снимал квартиру.

Если рассматривать характер южан как невозделанную почву, то следует заметить, что любой писатель, не важно, плохой или хороший, который глубоко его чувствует, может бросить семя и вырастить дерево – в качестве примера рекомендую роман Томаса Куллинана “Обманутый” (The Beguiled) (на его основе режиссером Доном Сигелом снят вполне приличный фильм с Клинтом Иствудом). Вот роман, “написанный неплохо”, как любит говорить один мой приятель, не имея в виду, конечно, ничего особенного. Не Сол Беллоу и не Бернард Меламуд, но и не четвертый класс Гарольда Роббинса или Сидни Шелдона, которые явно не видят разницы между уравновешенной прозой и пиццей с анчоусами и разной дрянью. Если бы Куллинан решил написать обычный роман, о нем никто бы и не вспомнил. Но он выбрал безумный готический сюжет о солдате-южанине, который теряет сначала ногу, а потом и жизнь из-за смертоносных ангелов милосердия, живущих в разрушенной женской школе, мимо которой проходила армия Шермана. Это личная собственность Куллинана – маленький участок невозделанной южной почвы – почвы, которая всегда была необыкновенно плодородной. Невольно начинаешь думать, что за пределами юга из подобной идеи могут вырасти лишь сорняки. Но на юге из нее вырастает лоза, удивительно красивая и мощная: читатель, следя за тем, что происходит в забытой школе для юных леди; от ужаса впадает в оцепенение.

С другой стороны, Ульям Фолкнер не ограничился тем, что бросил несколько семян, он насадил целый сад.., и все, к чему он обращался после 1930 года, после того как открыл для себя готическую форму, – все дало плоды. Квинтэссенция южной готики в произведениях Фолкнера для меня – в “Святилище” (Sanctuary), в той сцене, когда Попей стоит на виселице в ожидании казни. По такому случаю он аккуратно причесался, но теперь, когда петля у него на шее, а руки связаны за спиной, волосы упали ему на лоб. “Сейчас поправлю”, – говорит ему палач и нажимает на рычаг. Попей умирает с волосами, упавшими на лицо. От всего сердца верю, что человек, выросший севернее линии Мейсон – Диксон, не смог бы придумать такую сцену, а даже если бы и придумал, то не сумел бы написать. То же самое – долгая мрачная мучительная сцена в приемной врача, с которой начинается роман Флэннери О'Коннор “Откровение”. За пределами южного воображения таких врачебных приемных нет; боже, что за компания!

Я хочу сказать, что в южном воображении есть что-то пугающе буйное и плодородное, и это особенно проявляется, когда воображение устремляется в русло готики.

История Харральсонов, первой семьи, поселившейся в Плохом Месте романа Сиддонс, ясно показывает, как автор запускает в работу южное воображение.

Эта жена-девочка Пирожок Харральсон, словно только что из “Чи-Омеги” и “Младшей лиги”, испытывает нездоровое влечение к отцу, могучему человеку с холерическим темпераментом, выросшему на “южном мятлике”. Пирожок вполне осознает, что ее муж, Бадди, представляет одну вершину Треугольника, а ее отец – другую. Она настраивает их друг против друга. Сам дом кажется лишь еще одной фигурой в игре “любовь – ненависть – любовь”, в которую она играет с отцом. (“Что за странные у них отношения”, – замечает один из героев.) К концу первого разговора с Колкит и Уолтером Пирожок весело восклицает: “О, папа этот дом просто возненавидит! Придется его связывать!"

Бадди тем временем попадает под крылышко Лукаса Эббота, новичка в юридической фирме, в которой Бадди работает. Эббот – северянин, и мы мимоходом узнаем, что он покинул Нью-Йорк из-за скандала: “…что-то с одним из клерков”.

Соседний дом, который, по выражению Сиддонс, оборачивает против людей их тайные слабости, с ужасной аккуратностью переплетает все эти элементы. К концу вечеринки по случаю новоселья Пирожок начинает кричать. Гости сбегаются, чтобы узнать, что случилось. И видят в комнате, где оставляли пальто, обнявшихся обнаженных Бадди Харральсона и Лукаса Эббота. Папа Пирожка, который увидел их первым, умирает на полу от сердечного приступа, а Пирожок кричит.., и кричит.., и кричит…

Если это не южная готика, тогда что же это?

Суть ужаса этой сцены (которая по кое-каким причинам очень напоминает мне ошеломляющий момент в “Ребекке” (Rebecca), когда безымянная рассказчица заставляет гостей замереть, спускаясь по лестнице в костюме, который носила ужасная первая жена Максима) в том, что социальные обычаи не просто нарушены: они нарушены прямо на наших выпученных от шока глазах. Сиддонс очень точно взрывает этот заряд динамита. Вот случай, когда разрушается все: за несколько секунд рухнула и жизнь, и карьера.

Нам нет необходимости анализировать душу автора произведений ужасов; нет ничего скучнее людей, которые спрашивают: “Почему вы пишете так странно?” или “Испугала ли вашу матушку, когда она была беременна вами, двухголовая собака?” – и никто не раздражает так сильно, как они.

Я не собираюсь уподобляться им, но хочу сказать, что сильное воздействие “Дома по соседству” объясняется тем, что автор хорошо понимает социальные границы. Любой, кто работает в жанре ужасов, имеет четкое – иногда даже болезненно развитое – представление о том, где кончаются социальные (или моральные, или психологические) рамки общепринятого и начинаются белые пятна табу. Сиддонс лучше других способна обозначить границы, отделяющие социально приемлемое от социально кошмарного (правда, тут на память снова приходит Дафна Дюмарье), и я уверен, что в детстве ее учили, что нельзя есть, положив локти на стол.., или заниматься извращенной любовью в комнате для пальто.

Она снова и снова возвращается к теме нарушения социальных обычаев (как и в своем раннем романе – не о сверхъестественном, – в книге о юге “Отель печали” (Heartbreak Hotel)), и на самом общепонятном символическом уровне “Дом по соседству” можно считать забавным, с примесью страшного, социологическим трактатом о нравах и обычаях Пригорода Умеренно Богатых Людей. Но под этой внешностью мощно бьется сердце южной готики. Колкит говорит, что даже близкому другу не в состоянии передать, что увидела в тот день, когда Анита Шихан окончательно и безвозвратно потеряла рассудок, и однако рассказывает об этом с яркими, шокирующими подробностями. В каком бы ни была она ужасе, Колкит видела все. В самом начале романа она сама сравнивает “Новый Юг” со “Старым Югом”, и весь роман в целом есть такое сравнение. На поверхности мы видим “непременный “мерседес” табачного цвета”, отпуск в Очо-Риос и “Кровавую Мэри”, обильно посыпанную укропом, у Ринальди. Но под этим таится то, что заставляет сердце романа биться с такой поразительной и грубой силой, – таится Старый Юг, южная готика. На этой глубине действие романа происходит вовсе не в фешенебельном пригороде Атланты – оно происходит в том мрачном округе сердца, который так удачно нанесла на карту Флэннери О'Коннор. Поскребите посильнее Колкит Кеннеди – и вы увидите миссис Терпин О'Коннор, стоящую в своем хлеву в ожидании откровения.