Месть еврея - Рочестер Вера И. - Страница 71

Молодая женщина полулежала на диване, поддер­живаемая подушками. Красный плюшевый пеньюар не­сколько оживил ее смертельную бледность. На скамей­ке у ее ног сидела с огромной куклой Виола.

Пораженный и растроганный, Рауль на минуту оста­новился. Ужели эта бледная, слабая, умирающая жен­щина — Руфь, та роскошная обаятельная красавица, покорившая его чувства? Виола служила тому свиде­тельством: эта прелестная крошка с длинными пепельно-русыми кудрями была, несомненно, его дочерью, его живым изображением.

—  Ах, думал ли я увидеть вас, баронесса, в такой обстановке, в таком состоянии? — сказал князь, подой­дя к ней и целуя протянутую руку.

Руфь подняла на него глаза, горевшие лихорадочным огнем, и указывая на ребенка, прошептала:

—  Вот Виола!

Наклонясь к девочке, Рауль привлек ее к себе и по­целовал.

Смутившаяся было при виде красивого офицера, малютка ободрилась этой лаской и, когда князь сел, оперлась на его колени и, показывая ему куклу, с гор­достью сказала:

—  Неправда ли, какая хорошенькая? Папа подарил мне ее вчера и я назвала ее Гугетхен.

—  Ты славная девочка,— смеясь сказал князь, лас­кая ее кудрявую головку. — Муж ваш отнял у меня всякую возможность дать этому ребенку что-либо, кроме моей любви, а относительно вас я бессилен загладить мою вину.

—  Ах, я должна еще благодарить вас за ваше по­стоянное великодушие относительно меня, а Виоле ваш поцелуй принесет счастье,— сказала больная, смотря на него блестящими глазами. — Благодарю вас, что вы при­шли, я так желала увидеть вас перед смертью, побла­годарить, показать вам Виолу и успокоить вас насчет ее будущего. Петесу очень злоупотреблял вашей щедростью, но я узнала об их вымогательстве только после смерти обоих братьев.

Ответ Рауля был прерван Виолой, которая играла с куклой, а затем подошла к окну и закричала:

—  Папа в саду. Можно мне к нему пойти?

Не дожидаясь ответа, она выбежала из комнаты, и вскоре ее чистый, серебристый голосок донесся уже из сада. С любопытством подошел князь к окну и вдали, близ фонтана, увидел банкира, разговаривавшего с са­довником. В эту минуту девочка к ним подбежала и схватила Гуго за платье, а тот нагнулся, поднял ма­лютку и стал ее качать, делая вид, что хочет бросить в бассейн. Веселый смех Виолы доносился до Рауля, который, молча, задумчиво любовался их дружескими отношениями. Возвратясь к баронессе, он сел возле нее на стул и сказал, пожав ей руку:

—  Ваш муж очень добр к ребенку. Но расскажите мне о себе, Руфь, о печальных обстоятельствах, подор­вавших ваше здоровье. Скажите, нет ли у вас какого-ни­будь желания, которое я мог бы выполнить, и чувст­вуете ли вы себя теперь счастливой?

—  Не могу высказать, как я счастлива, и благода­рю вас, Рауль, за вашу доброту. Но теперь у меня есть все, чего только я могу желать. Я умираю близ моего мужа, примиренная с ним, окруженная его добрыми за­ботами, спокойная за судьбу детей, посвященная в тай­ну загробной жизни и быстро приближаюсь к желан­ному концу. Я устала... я так много страдала!

Она в коротких словах передала некоторые эпизоды своего прошлого, которые характеризовали Петесу, не упоминая впрочем о вынесенном позоре. Утомясь, она откинулась на подушки и закрыла глаза. Растроганный Рауль схватил со стола флакон с солями и дал ей вдох­нуть, и Руфь с улыбкой выпрямилась.

—   Благодарю вас, это пройдет. Меня утомило волнение и наш разговор. Итак, прощайте, Рауль, в этой жизни и до свидания в мире духовном. Благодарю вас еще раз за все, что вы делали для меня, сохраните доб­рую память обо мне и молитесь об успокоении моей ду­ши, как я буду молиться о счастье вашем и вашей жены.

Она протянула ему обе руки, и Рауль со слезами на глазах покрыл их поцелуями.

—  Простите мне легкомысленную ветреность, с ка­кой жертвовал за минуту безумной страсти вашей честью и будущностью. Простите, что-оставил вас затем во вла­сти негодяя. Клянусь, я ежедневно буду за вас молиться.

Голос его оборвался. Он встал, вышел из комнаты, не оглядываясь, и бросился в карету. Расстроенный и подавленный мучительными угрызениями, Рауль вер­нулся домой и, узнав, что у жены сидит Антуанетта, заперся у себя в кабинете; в эту минуту он был не в состоянии говорить с кем-либо. Голос Валерии вывел его из тяжелой задумчивости. Он подробно передал ей свой разговор с банкиром и с Руфыо, и княгиня с вол­нением выслушала его. Антуанетта была права. Гуго отверг всякое вмешательство князя и оставил ребенка у себя. Побледневший образ бывшего жениха снова вос­стал перед ней, озаренный чарующей силой, но молодая женщина мужественно оттолкнула тень, вводившую в искушение и омрачавшую их счастье. Обняв мужа, она поцелуем прервала его речь.

—  Довольно об этом печальном событии, не будем бо­лее говорить о прошлом и забудем его. Мы любим друг друга и довольно. А теперь идем, нас ждет Антуанетта.

Со дня свидания с Раулем силы Руфи быстро осла­бевали и вскоре она не могла уже вставать с постели. А между тем полное душевное спокойствие и горячая вера в Бога не покидали ее ни на минуту. Чувствуя приближение смерти, она пожелала причаститься и дол­го беседовала с отцом фон-Роте, удивляя его набожно­стью и раскаянием.

По уходе священника Руфь протянула руку мужу, кото­рый, опираясь о спинку кровати, стоял бледный и мрачный.

—  Сядь здесь, Гуго, и дай мне свою руку. Я так счастлива, когда чувствую, что ты возле меня, а веки кажутся мне тяжелыми, я не всегда могу их поднять.

Вельден молча подвинул кресло к кровати и пожал холодную, влажную руку больной. Сердце его было пре­исполнено скорби: доктор сказал ему, что она не пережи­вет ночи. После минуты молчания Руфь открыла глаза.

—  Все прошлое воскресает в моей памяти,— прошеп­тала она с улыбкой.— Я вижу теперь, как мало ценила я счастье, которое давал мне Бог. Я вспомнила следую­щий после Эгона день, когда проснулась ночью, уви­дела тебя с участием и тревожно склонившегося надо мной, невыразимое счастье охватило тогда все мое су­щество... Я думаю, что если б я терпеливо и покорно старалась привлечь твое сердце, я бы преуспела в этом.

Вельден вздрогнул, и лицо его покрылось бледно­стью. Он вспомнил ту ночь, когда, наклонясь над бед­ной матерью и убаюкивая ее притворной любовью, вы­ждал удобного момента влить ей усыпительные капли, чтобы, пользуясь ее сном, похитить ребенка.

—  Что с тобой, Гуго? Я не хотела делать тебе уп­река, вызывая это воспоминание,— прошептала Руфь, и руки ее, лежавшие сверх одеяла лихорадочно дрожали.

—  Бедная женщина! Я принес тебя в жертву своему эгоизму! Прости и молись за меня в том мире, когда просветленным духовным твоим взорам откроются мои поступки, и ты поймешь, как виноват я перед тобой!

—  Всегда, всегда я буду молить за тебя Бога. А те­перь, Гуго, моя последняя к тебе просьба, которую я давно не решалась высказать. Поцелуй меня перед смер­тью. Мне кажется, что твой поцелуй смоет с меня пят­но позора и запечатлеет наше примирение.

Со слезами на глазах наклонился он к ней и нежно прижал свои губы к устам умирающей. С неожиданной силой Руфь поднялась и обвила руками шею мужа, ее большие черные глаза блестели лучезарной радостью, а щеки покрылись румянцем, и на минуту придали ей блеск прежней красоты. Но вдруг ее тело дрогнуло, руки распались, легкий вздох приподнял ее грудь и за­тем голова безжизненно запрокинулась. Руфи не стало.

Холодная дрожь охватила Гуго. Он опустил тело на постель, вложил в руки крест, поцеловал усопшую в лоб и вышел из комнаты. Сделав необходимые распо­ряжения, он отправился к себе в кабинет. Он был по­давлен, разбит, и чувство пустоты и страшного одино­чества щемило сердце. В течение этих месяцев постоянных забот он привык к Руфи, привязался к умирающей жен­щине, которую не удостаивал взглядом прежде, когда она жила с ним, исполненная любви и цветущего здоровья.

— Ах,— шептал он, сжимая руками свой пылающий лоб,— зачем было презирать положение, в которое ме­ня поставила судьба, и жаждать гордой женщины, от которой меня отделяла пропасть предрассудков?.. По­кой, счастье, даже собственного сына — я все оттолкнул от себя и остался одиноким с чужими детьми, из кото­рых один непременно проклянет меня когда-нибудь...