Месть еврея - Рочестер Вера И. - Страница 44

Ни жива, ни мертва слушала Руфь этот взрыв бе­шенства, сменивший их прежние отношения с князем.

—   Рауль! Рауль! — молила она, падая на колени и протягивая к нему руки.— Не осуждай меня за безум­ную любовь, которую ты мне внушил. Сама судьба свела нас. Тогда в маскараде я искала своего мужа! Увидев, что ошиблась, умоляла тебя отпустить меня. Постоян­ное презрение и пренебрежение Самуила заставило меня привязаться к тебе. Из страха потерять твою любовь, я не решилась открыть тебе правду. Но разве я винова­та, что родилась еврейкой и разве это такое преступле­ние, чтобы выгонять меня? — Судорожные рыдания за­глушили ее голос. Как бы отрезвясь, Рауль провел ру­кой по влажному лбу. Охваченный чувством стыда и со­жаления, он поспешно подошел к Руфи и поднял ее.

—  Ты права, несчастная! Я виновен столько же, сколько и ты, но поставив тебя на моем пути, бог страш­но наказал меня за мою слепую ненависть к вашему племени и за мою распущенность. Мы больше не уви­димся, но помни, если мщение твоего мужа заставит тебя нуждаться в материальной помощи, ты найдешь во мне друга, который обеспечит твою судьбу и будуще­го ребенка. Прощай.

Он пожал ей руку и ушел. Руфь упала в кресло; но через некоторое время она встала, с лихорадочной по­спешностью схватила шляпу и, шатаясь, вышла.

Князь, мрачный, бросился в карету, но выехав за ворота, увидел Самуила, который ходил взад и вперед возле своего экипажа, стоявшего на шоссе. Рауль дер­нул шнурок кучера, вышел из кареты и, бледный, сдви­нув брови, направился к Самуилу, который, увидев его, остановился.

Губы Рауля нервно дрожали, и он не мог говорить. Наконец, собравшись с силами, он глухим, но внятным голосом сказал:

—   Господин Мейер, я к вашим услугам. Предостав­ляю вам выбор оружия, я буду ждать ваших секундантов.

С презрением и ненавистью взглянул Самуил на свое­го соперника.

—  Князь,— насмешливо ответил он,— ваш тепереш­ний вид и те усилия, которых стоит вам этот вызов, до­казывают мне, что я уже отомщен, а ваша любовь к еврейке служит мне удовлетворением, и я сам теперь не желаю драться с вами. И не хочу,— присовокупил он, наклоняясь к князю,— втягивать вас в публичный скан­дал, так как он отозвался бы главным образом на вашей невинной молодой жене, которой вы так мало достойны.

Он повернулся спиной к Раулю и, приказав экипажу, ехать за собой, подошел к Руфи, появившейся в воротах знаком заставил ее войти в карету и сам сел возле нее.

Ни одним словом не обменялись они в продолжение всего пути. Вид и взгляд Самуила леденили кровь. Ма­шинально, как пьяная, она шла в свои комнаты, и толь­ко когда Самуил ушел, заперев за собой дверь будуара, она тяжело опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Действительность предстала перед ней во всей своей ужасной наготе. Упоительные мечты, которым она в течение четырех месяцев предавалась в объятиях Рау­ля, исчезли. Что решит ее неумолимый судья? Запятнав его честь, она вдвойне оскорбила его, отдавшись его со­пернику, которого он ненавидел. Руфь поняла, что Са­муил никогда не потерпит в своем доме ребенка князя и не покроет его своим именем. Что будет с ней, если он отошлет ее со скандалом? Как примут родные обес­чещенную женщину, которая, отдавшись христианину, переступила закон еврейского народа. С мучительной тревогой думала она о своем отце, жестоком фанатике, заклятом враге гоев. Ужас и отчаяние сжимали ее серд­це. Ах, как проклинала она в эту минуту свою пагуб­ную ревность, подбившую ее искать доказательств не­верности мужа, как кляла несчастную записку, найденную ею, эту насмешку судьбы, увлекшую ее с пути истинного.

Чувство недомогания и жажда, мучившие ее, отвлекли ее от печальных размышлений. Усталым взглядом по­смотрела она вокруг и вздрогнула. Было почти темно, значит много часов провела она здесь, а Самуил не возвращался.

Руфь встала, прошла в спальню — никто не ответил на ее зов. Толкнула дверь в уборную, но она оказалась закрытой на замок. Все вокруг было безмолвно и пусто. Руфь не решалась позвонить, но ей было страшно в тем­ноте и одиночестве, она задыхалась и, поспешно подойдя к дверям балкона, выходящего в сад, распахнула обе половинки. Чистый воздух, наполненный ароматами си­рени, ворвался в комнату, принеся ей некоторое облегче­ние. Тогда она взяла спички, залегла лампу и свечи, за­тем вынула из шкафа графин с вином, налила из него рюмку и с жадностью выпила.

Это подкрепило ее, и на минуту она успокоилась, но вскоре тревога снова овладела ею. Что значит это заклю­чение? О, если бы, по крайней мере, ее ребенок был с ней, тогда она перенесла бы все. Этот живой портрет человека, которого она боготворила, дал бы ей силы и мужество.

Падение чего-то, брошенного в открытую дверь бал­кона и упавшего к ногам молодой женщины, заставило ее вздрогнуть. Она нагнулась и подняла камешек, к которому была привязана записка. С удивлением развер­нула она ее и прочла следующее:

«Милостивая государыня! Я здесь, у вашего балко­на, и если вы нуждаетесь в помощи против слишком суровых мер вашего мужа, я готов служить вам.

Гильберт Петесу».

Руфь радостно вскрикнула и выбежала на балкон.

—   Вы здесь, Гильберт? — прошептала она.

—   Да, здесь, к вашим услугам. Скажите только, как в случае надобности пробраться к вам,— ответил голос из чащи деревьев.

—   Я еще не знаю, что меня ожидает. Я заперта и пробраться ко мне нелегко: гардеробная на замке. На­право, в углублении флигеля, занимаемого жильцами, обыкновенно стоит лестница, вы...

Шум замка за спиной в дверях будуара прервал ее слова. Она поспешила вернуться в комнаты, и вдруг ослабев от охватившего ее страдания, опустилась в кресло.

Когда молодая женщина поспешно вернулась в ком­нату, Гильберт понял, что она услышала шаги мужа. Не теряя ни минуты, он велел Николаю оставаться в кустах, меж тем как сам с быстротой кошки влез на большое дерево против балкона. Скрытый в густой листве, он мог прекрасно видеть и слышать все, что произойдет.

Не найдя Руфь в будуаре, Самуил вошел в спальню. Он был бледен, как призрак, и мрачно глядели его боль­шие глаза. В нескольких шагах от жены он остано­вился и глухо сказал:

—   Я пришел узнать от тебя самой, каким образом ты сделалась любовницей князя Орохая?

Руфь встала и, стараясь схватить руку мужа, про­шептала, умоляюще смотря на него:

—   Ах, Самуил! Сжалься надо мной, не заставляй ме­ня вспоминать прошлое. Прости меня!

Самуил отшатнулся с отвращением.

—   Пожалуйста, без комедий. Я пришел говорить о деле, а не глядеть на сцены. Сознайся, негодная, в с всех подробностях своей бесстыдной связи.

Его движения, холодные, жестокие слова привели ее в негодование, и лицо ее вспыхнуло. Она была возмуще­на человеком, который никогда не любил ее и безжа­лостно осуждал.

— Хорошо! — сказала она со сверкающим взглядом.— Я скажу всю правду, но прежде всего о тебе самом, виновнике моего унижения. Зачем, любя другую, ты же­нился на мне? Когда, через неделю после свадьбы, я узнала, что ты обрек меня на жизнь домашнего жи­вотного, я просила отпустить меня, дать мне свободу, ты не согласился, ты оставил меня, ты приковал меня к себе, платя мне за безумную любовь, которую я, не­смотря ни на что, к тебе питала^ холодностью, презре­нием, упорно удаляясь от меня и грубо отталкивая ме­ня всякий раз, как я пыталась к тебе приблизиться. Вечно одна, осужденная на скуку, я впервые узнала безумную ревность. Твое вечное отсутствие зародило во мне подозрение, что ты посещаешь другую женщину. Я искала в твоем кабинете доказательств этой связи и случайно нашла записку, потерянную Джеммой Торелли. Рассчитывая тебя поймать, я отправилась на мас­карад, а одинаковый рост и черные глаза Мефистофеля ввели меня в заблуждение. Вот почему, по-прежнему надеясь разоблачить тебя, я очутилась в кабинете рес­торана. Узнав свою ошибку, я умоляла князя, не назы­вая, однако, себя, отпустить меня, и в тот день верну­лась домой незапятнанной, ибо князь — человек чести и удовольствовался моим обещанием, что я позову его, если буду чувствовать себя несчастной. Я поклялась себе никогда этого не делать, так как хотела остаться честной, и когда ты сказал мне, что уезжаешь в Па­риж, я просила тебя взять меня с собой, боясь долгого одиночества и искушающих мыслей. Ты тогда жестоко отказал мне, как будто моя просьба была для тебя ос­корблением. Жена была всегда лишней в твоей жизни. Тебе ни разу не приходило в голову, что это несчаст­ное существо могло желать чего-нибудь более роли эко­номки, что у нее есть сердце, чувства, которые ты в ней пробудил, никогда не удовлетворив их, что у тебя есть обязанности относительно меняли что если ты отказывал ей в любви, то мог, по крайней мере, заменить это чув­ство дружбой. Увлеченная негодованием и оскорблен­ной гордостью, я стала видеться с князем... Его любовь льстила мне и приводила меня в упоение, я излила на него все чувства, с которыми до сих пор не знала что делать. Да, я обесчещена, я погибла. Но я не упала бы так низко, если бы человек, клявшийся перед богом любить меня и заботиться обо мне, руководил мною, поддерживал меня, вместо того, чтобы отталкивать и презирать... Больше мне нечего сказать тебе. Подумай, имеешь ли ты право быть мне строгим судьей...