Месть еврея - Рочестер Вера И. - Страница 30

—  Что значит это стечение евреев? — спросил у го­родского сержанта Рудольф, карета которого поневоле должна была остановиться.

—  Ваше сиятельство, сегодня богатая свадьба в си­нагоге,— почтительно отвечал сержант, так как молодой граф Маркош был довольно известен в Пеште.

—  Банкир, миллионер Мейер, женится на дочери бир­жевого маклера Зильберштейна, а так как по этому случаю раздают большие подаяния, то и собралось мно­го народу. Я сейчас расчищу проезд для вашего экипа­жа. Впрочем, венчание кончилось и выходят.

Онемев от удивления, Рудольф и Антуанетта взгля­нули на подъезд синагоги, из которой вышел молодой человек во фраке и белом галстуке под руку с молодой девушкой в белом атласном платье с длинной кружев­ной вуалью.

Новобрачные сели в карету, запряженную прекрас­ными белыми лошадьми. Толпа слегка раздвинулась, и минуту спустя экипаж молодых очутился рядом с ко­ляской графа.

То был Самуил. Его мрачное и суровое лицо было бледно, как восковая маска, но при виде Рудольфа смер­тельная ненависть сверкнула в его глазах. Затем оба экипажа разъехались в противоположные стороны.

—  Он женился! Это невероятно,— проговорила изум­ленная графиня.

Рудольф хохотал, откинувшись на подушки.

—   Великолепно! Вот эпилог драмы, который окон­чательно заставит очнуться нашу юную княгиню. Он скоро позабыл ее и как истый практичный ростовщик выбрал себе прелестную утешительницу, резкую брюнетку — как полный контраст нашей взбалмошной блондинке. Ха! Ха! Ха! Нет, этот финал беспо­добен!!!

—  Ты судишь крайне опрометчиво. В поспешной же­нитьбе Мейера я вижу порыв отчаяния, который дока­зывает, что теперь более, чем когда-либо он думает о Валерии. В его глазах бездна душевного страдания, и он ни разу не взглянул на свою красивую жену.

—  Я в его глазах видел лишь ненависть. Но вы, жен­щины, любите все поэтизировать.

—   Я не могу разделить твоего презрения, которое ты и твой отец питаете к Самуилу,— неодобрительно возразила Антуанетта.— Употребленный им способ до­биться руки Валерии не великодушен, но зато он загла­дил его, вернул ей твои и отца долговые обязательства, как только заметил, что любим взаимно. Не забывай, ваше и феи слово было ему дано, и на вас лежит тяж­кая вина перед этим человеком, которому вы причинили из-за расового предрассудка столько душевных страда­ний, что не сообразишь всю степень их важности. Во всяком случае, я должна как можно скорее предупре­дить Валерию об этом событии. Она может случайно узнать об этом в присутствии Рауля и своим неумест­ным волнением возбудить в нем подозрение.

—  Да, да, завтра скажи ей. Рауль идет на дежурст­во, и Валерия, таким образом, будет иметь достаточно времени, чтобы успокоиться Весть, что Отелло женил­ся после попытки утопить свою Дездемону должна обра­зумить ее А вот я не могу понять, как, имея красавца мужа, рыцаря до мозга костей, в то же время жалеть какого-то еврея? Недаром говорят, что сердце женщи­ны— это бездонная пропасть всяких несообразностей.

—   Ты неисправим, Рудольф. Такой еврей, как Мейер, остается все-таки очаровательным остроумным че­ловеком, вполне достойным любви. А затем, разве серд­це справляется с происхождением и даже наружностью человека? Пример налицо. Ты не так классически пре­красен, как Рауль, однако я ни за что на свете не про­меняла бы тебя на него, предпочитая тебя, какой ты есть. А думаешь, я меньше любила бы тебя, будь ты еврей?

—  Ого! Слава богу, что нет надобности испытывать твою любовь с этой именно точки зрения. Но твои до­воды заставляют меня сложить оружие и признать себя побежденным.

—   И хорошо делаешь,— с неудовольствием сказала графиня, отворачиваясь.— Любовь смеется над предрас­судками и гордостью, и я почти жалею, что в наказание тебе не родилась еврейкой.

Экипаж остановился и разговор оборвался.

На следующий день, приехав по утру в дом князя, графиня встретила Рауля, спускавшегося с лестницы в полной форме.

—  Ах, как хорошо, что заехала пораньше, хоть раз­влечешь по крайней мере мою фею, которую я покидаю на целые сутки.

—  А как себя чувствует Валерия?

—  Прекрасно. Она спала, не просыпаясь, и за ночь настолько окрепла, что согласилась даже ехать в поне­дельник в оперу, послушать Патти в Лучии. Я надеюсь, что ты с мужем поедешь с нами.

—  Конечно, с удовольствием. А теперь, торопись, не то опоздаешь и попадешь под арест,— смеясь прощалась она.

Валерию она нашла в будуаре. Это был чудный уго­лок, обтянутый белым, затканным серебром атласом и уставленный цветами. Лежа на диване, молодая княги­ня перелистывала подаренный мужем альбом с портре­тами всех знаменитых артистов. Увидев графиню, про­сияла радостной улыбкой и усадила дорогую гостью ря­дом на диван.

—  Благодарю, что приехала разделить мое одино­чество. Взгляни, какой интересный альбом подарил мне Рауль. Хочешь смотреть или будем болтать? Я вижу по твоим глазам,— сказала Валерия подруге,— что ты хо­чешь рассказать мне что-то интересное.

Графиня встала, заглянула в комнату рядом и села на место.

—  Ты не ошибаешься, я имею нечто сообщить тебе, но так как это скорей тяжелое, чем интересное известие, то я воспользовалась отсутствием твоего мужа, чтобы ты имела время прийти в себя от волнения, которое несом­ненно возбудит в тебе неожиданная новость.

Нервная дрожь пробежала по лицу Валерии.

—  Что ты хочешь сказать? — спросила она, с трево­гой взглядывая на нее.— Что-нибудь о... Самуиле? Умо­ляю тебя, не томи меня. Я не могу выразить, как меня мучает мысль о нем... Что-нибудь случилось с ним?.. Он заболел?

—  Нет, нет, успокойся, дорогая моя. Самуил здоров и то, что он теперь сделал, освобождает тебя от всякого упрека совести: он женился!

Она выпрямилась с таким проворством и силой, на которые не была, казалось, способна несколько мгнове­ний перед тем.

—  Женился!..— вскрикнула Валерия.— Он осмелил­ся это сделать?!

Глаза ее сверкали и щеки горели, досада и ревность душили ее. Затем она бессильно опустилась на по­душки...

Антуанетта подробно рассказала ей все, чему была вчера свидетельницей. Она знала, что вонзает нож в больное сердце Валерии, но надо же было ее излечить. Давая ей по капле испить эту горькую чашу, она на­деялась ускорить исцеление.

—  Я должна еще сказать тебе то, что нам ранее не было известно,— присовокупила графиня.— Вчера, ког­да Марта принесла мне твою записку, я спросила ее, так как ее жених камердинер у Мейера, не знает ли она, на ком женился банкир. И она мне сказала, что во время болезни Самуила биржевой маклер Зильбер- штейн со своим сыном ходили за раненым и, как толь­ко тот выздоровел, он тот час же был помолвлен с Руфью, дочерью Зильберштейна. Когда Марта сообщи­ла тебе, что он жив, Самуил уже с неделю был объяв­лен женихом, но в своем волнении она забыла тебе ска­зать о его помолвке.

—  А я, безумная, так обвиняла себя, когда уже забыта им. И он, изменив мне, еще позволил себе быть моим судьей, требовать оправдания и осквернять меня своими поцелуями, будучи уже связан с другой!

Она встала и в лихорадочном волнении стала ходитьвзад и вперед по комнате. Потом вдруг остановилась перед графиней и спросила у нее неуверенным голосом:

—  А эта еврейка, на которую он меня променял... красива?

—  Да, она чудо, как хороша,— откровенно отвечала Антуанетта. — Вероятно, Самуил понял свое безумие и выбрал себе в невесты эту прелестную соотечественни­цу. И ты, Валерия, со своей стороны должна вырвать из своего сердца эту страницу своего прошлого. Этот страстный и мрачный человек явился в твою жизнь, как тяжелый сон; он стоил тебе стольких страданий и слез, что бог, наконец, сжалился над тобой. А теперь, когда Мейер образумился и женился, ты можешь без малейшего укора совести забыть его, отдать свое серд­це Раулю. Взгляни! — она указала на большой портрет Рауля, висевший над бюро.— Этот привлекательный благородный человек принадлежит тебе, любит тебя страстно, и тысячи женщин завидуют тебе и твоему счастью. Приди же в себя, вспомни гордость твоего древнего и знатного рода. Как княгиня Орохай, ты за­нимаешь теперь подобающее место, и как бы ни был хорош Самуил, ему, право, можно предпочесть такого человека, как Рауль.