Худеющий - Кинг Стивен - Страница 40

Фандер направился к голубому «шевроле» и уселся на заднее сиденье. Билли провожал его взглядом, стоя в дверях.

— Я пытаюсь избавиться от этой напасти, — сказал он вслед удаляющемуся автомобилю. — Делаю все возможное.

Он закрыл дверь и медленно подошел к столику. Посмотрел на пузырьки с лекарствами и подумал — как же их открыть одной рукой?

21. ДЖИНЕЛЛИ

Билли заказал в номер приличный обед. Есть совершенно не хотелось, но он постарался съесть все без остатка. Покончив с едой, рискнул принять сразу три таблетки эмпирина. Подумал: как-никак, а таблетки ложатся на жаркое, сандвич с индейкой, и на порядочный ломоть яблочного пирога, который, правда, скорее напоминал по вкусу асфальт.

Таблетки подействовали. Сначала передатчик боли в руке понизил свою мощность до пяти тысяч ватт, затем последовала серия кошмарных снов. Через весь сон шла, пританцовывая, обнаженная Джина, на ней были надеты только золотые серьги в виде больших колец. В следующем сне он полз по длинной дренажной трубе к круглому пятну дневного света, который непонятным образом оставался все на том же далеком расстоянии. Что-то кралось следом за ним, преследовало пугающее ощущение, что его настигает крыса. Но крыса необыкновенно большая. И вдруг он выбрался из трубы. Однако ошибся, подумав, что, наконец, спасен, потому что вылез он в вымирающий от голода Фэйрвью. Повсюду валялись трупы, кое-где целые груды. Ярд Стивенс лежал, распластавшись, посреди городского сада, и парикмахерские ножницы глубоко вонзились в то, что осталось от шеи. Дочь Билли стояла, прислонившись к фонарному столбу, и представляла собой что-то вроде остова с соединенными суставами, одетого в праздничный красно-белый костюмчик мажоретки. Невозможно было определить — мертва она, как остальные, или пребывает в коматозном состоянии. Стервятник, замахав крыльями, опустился на ее плечо. Когти сжались, голова вытянулась вперед. Гниющим клювом птица вырвала клок волос из ее головы. Окровавленный ошметок скальпа прилип к корням волос, как земля к корню вырванного растения. Она не была мертвой — Билли услышал ее стон, увидел, как пошевелились руки Линды. Он обнаружил, что в его руках рогатка, но заряжена она была не стальным шариком, а стеклянным грузом для бумаг, который обычно лежал на столе в холле их дома в Фэйрвью. Внутри груза виден был какой-то изъян, похожий на черно-синюю молнию. Линда в детстве часто зачарованно разглядывала эту безделушку. Билли выстрелил стеклянным грузом в птицу. Промахнулся, а птица обернулась Тадузом Лемке. Послышались какие-то глухие удары, и Билли подумал, что, возможно, началась фатальная аритмия его сердца. «Я никогда не сниму с тебя его, белый человек из города», сказал Лемке, и вдруг Билли очутился совсем в другом месте, а глухой стук продолжался.

Он с глупым видом осмотрелся в номере мотеля, решив, что это всего лишь очередное место действия его сна.

— Уильям! — позвал его кто-то с другой стороны двери. — Ты здесь? Открывай, а то я вышибу дверь, Уильям! Уильям!

О'кей, попытался сказать он, но ему не удалось из себя выдавить ни звука. Рот пересох, губы прилипли к деснам. Тем не менее он испытал чувство огромного облегчения. Это был Джинелли.

— Уильям! Уиль… ах ты, мать твою так! — последние слова он пробормотал для себя и ударил плечом в дверь.

Билли встал, его повело, он не смог даже сфокусировать взгляд. С легким треском разжались губы.

— Все в порядке, — удалось наконец вымолвить. — Порядок, Ричард. Я здесь. Я проснулся.

Он пересек комнату и открыл дверь.

— Господи, Уильям, я подумал, что ты…

Джинелли прервался на полуслове и уставился на него. Его карие глаза становились все шире и шире. Билли подумал: «Сейчас он убежит. Когда так смотришь на кого-то или что-то, непременно убежишь, едва оправишься от шока».

Джинелли поцеловал большой палец правой руки и перекрестился.

— Ну, ты меня впустишь, Уильям?

Джинелли принес лекарство получше, чем Фандер, — виски «Чивас». Он извлек бутылку из кожаного портфеля и немедленно налил в два бокала. Поднял свой и коснулся краешком бокала Билли (не бокалы, а обычные для мотелей пластмассовые стаканы).

— За более счастливые денечки, — сказал он. — Как насчет выпить?

— Отлично, — сказал Билли и опрокинул стакан в рот, проглотив все одним махом. После обжигающего взрыва в желудке пламя быстро перешло в мягкое мерцание. Он извинился и вышел в туалет. Нужды идти в туалет не было, просто не хотел, чтобы Джинелли увидел, как он плачет.

— Что он тебе сделал? — спросил Джинелли. — Отравил еду?

Билли расхохотался. Впервые за долгое время смеялся так от души. Сел в кресло и хохотал, пока слезы снова не потекли из глаз.

— Как я люблю тебя, Ричард, — сказал он, когда смех постепенно сошел на нет, перейдя на отдельные хихиканья и хмыканья. — Все, включая мою жену, думают, что я сошел с ума. Последний раз, когда мы с тобой виделись, у меня было сорок фунтов лишнего веса. И вот посмотри теперь. Репетирую, понимаешь, роль огородного пугала для новой постановки «Волшебника Изумрудного Города». И первое, что слышу от тебя: отравил ли он мне еду?

Джинелли нетерпеливо отмахнулся от полуистеричного смеха, равно как и от комплимента. Билли подумал: «Лемке и Джинелли мыслят одинаково. Когда речь идет о мести и ответной мести, они теряют чувство юмора».

— И что — отравил?

— Думаю, что-то вроде этого.

— Сколько ты веса потерял?

Глаза Билли обратились к зеркалу во всю стену. Кажется, у Джона Д. Макдональда он читал, что в современных американских мотелях каждая комната напичкана зеркалами, хотя большинство постояльцев — толстые бизнесмены, которые не проявляют интереса к лицезрению самих себя в голом виде. Он, правда, был в диаметрально противоположном состоянии, но вполне мог понять антизеркальные настроения. Подумал: все дело в его лице… нет, не только. Размер черепа остался тем же, только венчал он столь хилую структуру, что напоминал перезревший большой подсолнух.

«Я никогда не сниму с тебя его, белый человек из города», вспомнил он слова старика.

— Так какой вес, Уильям? — переспросил Джинелли. Голос его был спокойным, даже мягким, но глаза странно и загадочно блестели. Билли никогда раньше не замечал такого блеска в глазах других, и это вызвало некоторую нервозность.

— Когда это началось, — когда я вышел из здания суда и старик коснулся меня, я весил двести пятьдесят фунтов. Нынче утром взвесился до обеда — было сто шестнадцать. Ну, то есть… сто тридцать четыре фунта.

— Иисус и Дева Мария, и Иосиф-плотник с Бруклинских Высот, — прошептал Джинелли и снова перекрестился. — Он коснулся тебя?

«Вот теперь он и уйдет. Ни этом месте все уходят», подумал Билли. Мелькнула дикая мысль соврать или сымпровизировать сумасшедшую историю о систематическом отравлении пищи. Но если когда-либо и было время для вранья, то теперь его не имелось. Ушло такое время. Если Джинелли сейчас выйдет, он выйдет с ним и проводит его хотя бы до автомобиля. Откроет ему дверцу и от души поблагодарит за посещение. Он отблагодарит его за то, что Джинелли выслушал его среди ночи и отправил к нему немедленно того странного доктора, а затем и сам прилетел. Но главным образом горячая благодарность была вызвана тем, что Джинелли не убежал после того, как посмотрел на него на пороге широко раскрытыми глазами.

«Ладно уж, выкладывай ему всю правду. Он говорит, что верит только в пистолеты и деньги, и, видимо, так оно и есть. Но правду ты ему скажи, потому что это единственный способ отблагодарить такого человека».

«Он коснулся тебя?» — спросил Джинелли, и хотя вопрос прозвучал только что, время в испуганном, смятенном мозгу Билли растянулось. Теперь он произнес самое трудное:

— Он не только коснулся меня, Ричард. Он наложил на меня проклятье.

Подождал — не исчезнет ли сумасшедшая искорка в глазах Джинелли. Ждал, когда Джинелли посмотрит на свои часы и подцепит рукой чемоданчик. «Время летит, дорогой, верно? Я бы не прочь задержаться и потолковать с тобой насчет этого проклятья, Уильям. Но, понимаешь, телятина „марсала“ стынет в „Трех Братьях“, и…»