Долорес Клейборн - Кинг Стивен - Страница 27

Часа через два я поднялась в ее комнату постелить белье на кровати, на которой она в последующие годы беспомощно пролежала столько времени. Вера сидела в своем кресле около окна, вязала плед и все еще напевала. Несмотря на включенное отопление, в комнате было прохладно — нужно время, чтобы прогреть такой огромный дом, — поэтому Вера накинула на плечи розовую шаль. К тому времени усилился ветер с запада, и дождь, барабанящий в окно спальни, напоминал звук швыряемого изо всей силы песка. Когда я взглянула в окно, то увидела свет над гаражом — значит, управляющий уютно устроился в своей маленькой квартирке.

Я застелила нижнюю простыню, абсолютно не думая ни о Джо, ни о детях, когда у меня вдруг начала дрожать нижняя губа. «Перестань, — приказала я самой себе. — Прекрати сейчас же!» Но губа не переставала дрожать. А потом задергалась и верхняя. Моментально глаза мои наполнились слезами, ноги подкосились, я плюхнулась на Верину кровать и заплакала.

Если говорить правду, то я визжала, как боров. Дело в том, что я не просто плакала; я прикрыла лицо фартуком и выла. Я так устала, у меня помрачилось сознание. В течение нескольких недель я не спала ночами, не зная, как найти выход. В голове у меня пронеслась мысль «Ты ошибаешься, Долорес. Ты все-таки думала о Джо и детях». Конечно, я думала. Выходило так, что я ни о чем другом думать больше не могла, именно из-за этого я и разрыдалась.

Не знаю, сколько времени я провела вот так, в слезах и соплях, но я знаю, что, когда я наконец-то успокоилась, вся моя физиономия была мокрой и распухшей, а дышала я так, будто пробежала мили две или три. Я боялась опустить фартук, потому что мне казалось — как только я сделаю это, Вера скажет: «Это был отличный спектакль, Долорес. Ты можешь получить расчет в пятницу. Кенопенски — вот, вот какая фамилия у управляющего, Энди, наконец-то я вспомнила это, — заплатит тебе». Это было бы так похоже на нее. Но ничто не могло быть похоже на нее. Даже в те дни, когда с мозгами у нее было все в порядке, невозможно было предсказать поступки Веры.

Когда я наконец-то отняла фартук от лица, она сидела у окна с вязанием на коленях, глядя на меня так, будто я была каким-то новым и интересным насекомым. Я помню изогнутые тени от струящегося по стеклу дождя на ее щеках и лбу.

— Долорес, — сказала она, — только не говори мне, что ты была недостаточно осторожна и позволила этому чудовищу, с которым ты живешь, снова обрюхатить тебя.

Сначала я даже не поняла, о чем она говорит, когда она сказала «обрюхатить» note 9 — в голове у меня пронеслась картина той ночи, когда Джо ударил меня скалкой, а я огрела его кувшином. Потом до меня дошло, и я рассмеялась. А через секунду я уже хохотала с такой же силой, с какой плакала несколько мгновений назад, и так же не могла сдержаться. Я знала, что это ужасно — сама мысль снова быть беременной от Джо вселяла в меня ужас, и даже сознание того, что больше мы не занимаемся тем, от чего могут появиться дети, не меняло этого — но даже осознание того, что заставило меня рассмеяться, не помогло остановить смех.

Вера еще несколько секунд смотрела на меня, потом взяла с колен вязанье и преспокойно продолжила вязать. Она даже снова начала напевать. Как будто то, что ее экономка сидит на незаправленной кровати и воет, как волчица на луну, было самой естественной вещью в мире. Если так, значит, в их доме в Балтиморе должна была быть особая прислуга.

А потом мой смех снова перешел в рыдания — так иногда в начале зимы дождь переходит в снег. Наконец все сошло на нет, и я просто сидела на ее кровати, чувствуя усталость и стыд… но как-то очистившись изнутри.

— Простите, миссис Донован, — сказала я. — Простите меня.

— Вера, — произнесла она.

— Простите?.. — переспросила я.

— Вера, — повторила она. — Я настаиваю, чтобы все женщины, закатывающие истерику на моей кровати, отныне и во веки веков называли меня по имени.

— Я не знаю, что на меня нашло, — произнесла я.

— О, — возразила она, — мне кажется, ты отлично знаешь. Умойся, Долорес, ты можешь воспользоваться моей ванной комнатой.

Я пошла в ванную умыться и долго оставалась там. Правда заключалась в том, что я немного побаивалась выходить. Я уже не переживала за то, что она меня выгонит с работы после разрешения называть ее Верой, а не миссис Донован — так не ведут себя с человеком, с которым хотят распрощаться через пять минут, — но я не знала, что она собирается сделать. Вера могла и умела быть жестокой; если вы еще не поняли этого из моего рассказа, значит, я напрасно теряла время. Она могла подколоть когда и где хотела и когда делала это, то делала очень умело.

— Ты что застряла там, Долорес? — позвала Вера, и я поняла, что не могу больше задерживаться. Я выключила воду, вытерла лицо и вернулась в спальню. Я снова стала извиняться, но она оборвала меня. Она все еще с интересом смотрела на меня, будто я была диковинным насекомым.

— Знаешь ли ты, что поразила меня до глубины души, женщина? — сказала Вера. — Все эти годы я не была уверена, что ты можешь плакать, — мне казалось, ты сделана из камня.

Я пробормотала, что совсем не отдыхала в последнее время.

— Я вижу это, — сказала она, — У тебя подходящий набор от Луиз Виттон под глазами да и в руках пикантная дрожь.

— Что у меня под глазами? — спросила я.

— Неважно, — ответила она. — Расскажи, что случилось. Только та самая булочка в печке могла быть единственной причиной для такого неожиданного взрыва, которую я смела предположить, и, должна признаться, что до сих пор я не могла представить себе другую. Итак, просвети меня, Долорес.

— Не могу, — сказала я, и будь я проклята, если не почувствовала, как снова на меня накатывается эта волна; если я буду неосторожна, то скоро снова буду сидеть на ее кровати, прикрыв фартуком лицо.

— Можешь и расскажешь, — отчеканила Вера. — Нельзя целый день выть, надрывая сердце. У меня разболится голова, и мне придется принимать аспирин. А я терпеть не могу принимать аспирин. Он раздражает слизистую желудка.

Я присела на краешек кровати и взглянула на нее. Я открыла рот без малейшей мысли о том, что может выйти оттуда. Произнесла же я следующее:

— Мой муж пытается соблазнить собственную дочь, а когда я пошла взять из банка деньги на обучение детей, чтобы уехать с детьми от него, я выяснила, что он выгреб все до последнего цента. Нет, я не сделана из камня, я вовсе не каменная.

Я снова расплакалась, но теперь уже не так горько, как в первый раз, и уже не испытывала потребности прятать лицо под фартуком. А когда я перешла на всхлипывания, Вера попросила рассказать все от начала до конца, не опуская ни единой детали.

И я сделала это. Я ни за что не поверила бы, что могу хоть кому-нибудь рассказать об этом, и меньше всего Вере Донован, с ее деньгами и домом в Балтиморе, с ее любимчиком управляющим, главной обязанностью которого было водить ее машину, но я действительно рассказала ей, и я чувствовала, как исчезает тяжесть из моего сердца с каждым произнесенным словом. Я поведала Вере все так, как она и хотела, — не утаив ничего.

— Поэтому я в затруднительном положении, — закончила я. — Я не могу придумать, что мне делать с этим сукиным сыном. Конечно, я могу забрать детей и зацепиться где-нибудь на материке — я никогда не боялась тяжелой работы, — но не в этом дело.

— А в чем же? — спросила Вера. Плед был уже почти довязан — ее пальцы работали быстрее обычного.

— Он едва не изнасиловал свою собственную дочь, — ответила я. — Но он до такой степени запугал ее, что она может никогда не оправиться от этого, и он сам назначил себе награду почти в триста долларов за свое отвратительное поведение. И я не хочу позволить ему продолжать в том же духе — вот в чем проблема.

— Неужели? — мягко произнесла Вера, ее спицы стучали, дождь барабанил по стеклу, а тени дрожали и извивались на ее щеках и лбу, как черные змеи. Глядя на нее, я вспомнила рассказанную мне бабушкой сказку о трех сестрах, живущих на небесах и плетущих наши жизни… одна прядет, другая держит, а третья перерезает нить, когда ей это взбредет в голову. Кажется, эту последнюю звали Атропос. Но даже если и не так, то все равно от этого имени у меня мурашки до сих пор бегают по спине.