Гобелен - Рэнни Карен - Страница 40

Она осмотрела крохотные ручонки, которые могли бы сжимать ладонь отца, потом держать перо и мяч, а потом и поводья пони.

Форма ступни была точь-в-точь отцовской – та же тонкая кость, те же пальцы. Вот эти ножки могли бы бегать по травянистым лужайкам и по коридорам Хеддон-Холла, забираться во все закоулки.

Длинные черные ресницы малыша, такие же черные, как у отца, покоились на побелевшей щеке. Эти глаза могли бы увидеть мир во всех его чудесных проявлениях: наблюдать полет голубей, обозревать обширные графские владения, радоваться восходу солнца и созерцать волшебные летние сумерки.

Пух на головке малыша тоже был черным. Лаура дрожащим пальцем пригладила волоски. Возможно, он приобрел бы привычку откидывать назад волосы – так делал его отец, когда сердился.

Его губки были чуть раскрыты, как будто он хотел молока. Он с жадностью требовал бы материнской груди, потом стал бы учиться говорить, потом стал бы сам сочинять истории или пересказывать то, что увидел или услышал от других.

Лаура поднесла его к груди. Как бы ей хотелось согреть его и накормить молоком, переполнявшим грудь. С гримасой боли она поцеловала его крохотный чистый лобик. Затем возвела вверх взор, пытаясь найти слова, чтобы обратиться к Богу. Ей хотелось кричать, но не было сил. Лаура держала мертвого ребенка у груди и молила о чуде.

Наконец, снова запеленав малыша, она принялась осторожно покачивать его на руках, словно хотела успокоить перед долгим путешествием.

Она боялась, что он будет часто болеть, боялась, что из нее не получится хорошая мать, и была почти уверена: Алекс сможет присутствовать при рождении их сына, он успокоит ее, приободрит, а потом, возможно, и посмеется над ее трусостью.

В мечтах она видела сына уже не младенцем, а мальчиком, юношей, молодым человеком.

Она хотела видеть его счастливым и не могла представить мертвым.

Возможно, там, в неведомом мире, он встретится с отцом, и Алекс тут же его узнает. Может быть, даже сейчас его маленькая душа сопровождает Господа в райских кущах.

Лаура тихонько напела сыну песенку – эта песня должна была ускорить его путешествие в рай. Она обняла его и попросила Бога о том, чтобы Он дал умереть и ей, чтобы позволил воссоединиться с самыми дорогими для нее людьми.

Персиваль осторожно взял мертвого ребенка из ее рук. Она неохотно рассталась с мальчиком.

На лице Персиваля застыла маска скорби. Он не стеснялся своих слез, но глаза его племянницы оставались сухими. Боль была слишком горяча, чтобы пролиться слезами.

– Дядя, он такой маленький и черноволосый. Персиваль на секунду зажмурился. Затем прикрыл лицо младенца краем пеленки.

Лаура, закусив губу, протянула руки к ребенку. Мысль о том, что он будет заточен в вечный холод саркофага, казалась невыносимой.

Вечная тьма.

– Пора, – произнес Персиваль; он не мог сказать больше ни слова.

Лаура не смогла присутствовать на похоронах. Но она знала: если тело Алекса будет доставлено на родину, сын с отцом будут лежать рядом. Тогда она сможет навещать обоих.

Лаура еще несколько недель пролежала в постели. Однако она не чувствовала физической боли – эта боль была лишь слабым отголоском боли душевной.

Она просила у Бога лишь одного – скорой смерти.

Но слез по-прежнему не было.

Глава 29

Персиваль видел ее издали, он знал, что она опять пошла к памятнику, там ее всегда можно было найти. Персиваль смотрел, как она проводит ладонью по мрамору, словно прикосновением к Алексу, высеченному из камня, она могла оживить его. Не могла смириться с его смертью – ни тогда, ни сейчас, спустя месяцы.

Услышав шаги, Лаура зажмурилась, представляя, что это его шаги. Увы, она знала, что слышит шаги дядюшки.

– Я знал, где тебя найти, – с притворной бодростью проговорил Персиваль.

– Боль никогда не уйдет? – спросила она, ожидая услышать фальшивые слова утешения.

Однако ответ удивил ее.

– Время притупит боль, но чувство утраты все равно останется, – с грустью в голосе сказал Персиваль.

Она протянула ему руку, и он, пожав ее, продолжал:

– Время призвано дать нам покой, но вместо этого годы лишь подтверждают, что ничего нельзя изменить.

– Ты никогда не лжешь мне, Персиваль.

– А зачем лгать? Ты и так знаешь правду.

– Как мне это вынести?

Персиваль обнял племянницу за плечи. Как сказать, что он не знает ответа на ее вопрос? Как объяснить ей, что каждый человек идет по долине скорби своим собственным путем? Как объяснить, что единственный способ жить по-настоящему – это смириться с неизбежностью смерти?

– Просто жить день за днем, – сказал он наконец. – Вдыхать и выдыхать. Просыпаться и ложиться спать. Есть, когда испытываешь голод. Существовать, пока существование вновь не станет жизнью. Вот все, что я знаю.

– Я не могу представить жизнь без него, – проговорила Лаура, глядя на холмы Хеддона.

– Он знал, что может не вернуться, – неожиданно сказал Персиваль.

– Как это было?

– Как случилось, что он узнал об этом?

– Нет. Как он умер?

Она первый раз спросила об этом. Лаура слушала молча, и глаза ее оставались сухими. Откуда столько стойкости в этой хрупкой женщине?

– Он был на борту «Короля Георга», моя дорогая. Корабль затонул, и все, кто находился на нем, считаются погибшими.

В ее глазах по-прежнему не было слез.

– Долг, честь, мужество, – прошептала она.

Лаура закрыла глаза, и он решил, что она вот-вот заплачет.

Но она не заплакала.

Персиваль видел, как она, четырнадцатилетняя девочка, плакала, провожая Алекса на войну. Он видел слезы радости в ее глазах, когда граф вернулся. Но с тех пор, как Алекс покинул Хеддон-Холл, будучи ее мужем, она не заплакала ни разу.

– Бог одарил тебя великой любовью, Лаура, – в волнении проговорил Персиваль. – Немногие могут этим похвастаться. Тот год, что вы провели вместе, останется в твоей памяти как самое дорогое воспоминание. Но ты сможешь оценить этот дар, когда боль поутихнет, не раньше. Сейчас боль заслоняет от тебя все, и ты можешь испытывать лишь гнев.

– Я не злюсь, дядя, – ответила Лаура. – Я была бы рада, если бы могла разозлиться. Я вообще ничего не чувствую, кроме черной пустоты внутри.

– Все еще придет, – сказал он, заглядывая в зеленые глаза племянницы. – Придет время, когда ты будешь злиться на него за то, что умер и оставил тебя. Будешь злиться на весь мир, потому что увидишь: он продолжает существовать, как будто Алекс вообще не появлялся на свет.

– И когда придет этот день?

– Когда рана начнет затягиваться. Когда ты изменишься. Когда сможешь принять неизбежное.

– Я не хочу принимать его смерть как неизбежное, – сказала она, глядя на памятник.

– Это неизбежно, – сказал напоследок Персиваль. – Ты можешь не желать этого, но все равно будет так.

Он был прав, ее мудрый дядюшка. Она хотела бы, чтобы он ошибался, но знала, что дядя Персиваль прав. Снова и снова вспоминала она его слова – вспоминала, встречая очередной рассвет и провожая очередной день, не отмеченный ничем, кроме обычного хода часов. Жизнь ее стала пустой, живыми оставались лишь воспоминания.

Алекс в новенькой морской форме – с начищенными до блеска пуговицами, с красивым лицом и черными волосами, отсвечивающими на солнце синевой. Алекс, недоступный и прекрасный как бог, не способный заметить бледности на лице обожавшей его девочки.

Алекс, приезжавший домой на каникулы, – красивый юноша, преследуемый маленькой бестией, от которой не было способа избавиться, кроме как в отчаянии воззвав к ее няне.

Алекс, читавший с ней новую пьесу, – Алекс, изображавший злодея, делавший страшные глаза и понижавший голос до хриплого шепота.

Алекс, стонавший от боли в руке и скрывавший от нее эту боль, а рядом она – целует и гладит его руку, надеясь, что поцелуи и ласки могут заглушить боль.