Гобелен - Рэнни Карен - Страница 16

– Сейчас, потерпи, моя милая, – проговорил он хриплым шепотом, едва удерживаясь от стона.

Тут она вскрикнула и, обхватив руками его бедра, привлекла к себе, чтобы он вошел в нее как можно глубже. А в следующий момент случилось чудо – что-то волшебное подхватило ее и закружило вихрем.

Она снова застонала, и ее стоны слились с его стонами.

Алекс был в ней, они стали единым целым, и это было чудесно.

…А потом он лежал на ней, тяжело дыша, и Лаура крепко прижимала его к себе, не желая избавляться от тяжести его веса.

– Восторгом тел, восторгом чувств рожденный… – прошептала она неожиданно, и он засмеялся – впервые искренне и весело за столько долгих месяцев.

– Ты собираешься цитировать Лукреция, Джейн? Полагаю, что от своего отца ты такого не слышала.

– Не слышала, – согласилась она. Ей показалось не совсем уместным сообщать сейчас о том, что ее зовут не Джейн.

Лаура решила, что полежит еще несколько минут и уйдет. Но минуты превратились в часы. Перед рассветом Алекс разбудил ее поцелуем.

– Ты помнишь продолжение поэмы? Любовники не остановились на достигнутом.

И все повторилось вновь.

Глава 10

– Занеси мои сундуки, Симонс, – приказала вдовствующая графиня Кардифф, окинув ошеломленного дворецкого надменным взглядом.

Симонс поклонился, как подобает. Он всегда сохранял достойный вид, даже в этот ранний час, даже при том, что сейчас был не в ливрее, как положено, а в уютном домашнем одеянии. Дворецкий подал знак заспанным слугам, и те, тотчас же подхватив багаж графини, стали подниматься по парадной лестнице.

Сэмюел, недавно поступивший на службу в Хеддон-Холл, тащил тяжелый саквояж с драгоценностями графини. Но кроме Мэгги и самой графини, никто не знал: наиболее ценные изделия давно были проданы и заменены подделками. Однако ноша от этого не сделалась легче – ведь вместе с драгоценностями графиня хранила бесчисленные склянки с белилами и румянами, без которых не мыслила свое появление в обществе.

Путешествие из Лондона в Хеддон-Холл показалось Мэгги бесконечным. Три дня она то и дело подвергалась беспричинным нападкам – три кошмарных дня заключения в карете. К счастью, здесь, в Хеддон-Холле, не так много развлечений, так что графиня не станет держать ее подле себя всю ночь. Хоть тут можно будет наконец-то отоспаться.

Бедняжка Мэгги едва стояла на ногах, и молодой слуга помог ей подняться по лестнице. Девушка смущенно улыбнулась добросердечному парню.

Симонс, хотя и сохранял невозмутимый вид, был весьма обеспокоен неожиданным приездом вдовствующей графини. Дворецкий прекрасно знал, что хозяин не очень-то обрадуется подобному повороту событий. Действительно, что скажет граф? Как отреагирует на все это?

Как бы там ни было, следовало поставить хозяина в известность.

Она спала, залитая утренним солнцем, а он стоял рядом, глядя на нее в задумчивости…

Граф понимал, что виною случившемуся – его одиночество. Понимал, что не надо было до этого доводить. Не надо было ложиться с ней в постель, а уж тем более лишать невинности. Но теперь уже ничего не изменить – она проникла в его душу, он помнил каждое ее движение, каждый крик, каждый стон. Помнил тепло ее тела, ее запах.

Ему хотелось разбудить ее и снова предаться страсти. Хотелось забыть о долге, о достоинстве. Забыть – хотя бы на день, на неделю, на месяц – о том контракте, что хранился под замком в его столе.

Брак. Вначале он отложил свадьбу просто потому, что у него не было на это времени. Карьера офицера флота оказалась слишком ревнивой возлюбленной и не позволила ему завести другую. Служба требовала от него все больше и больше и, наконец, отняла все. Граф долго колебался, прежде чем подписать документ, из которого можно было бы заключить, что именно он, а не его невинная юная невеста является лакомым кусочком.

Алекс осторожно наклонился над ней, коснулся ее полураскрытых губ кончиком пальца. Губы ее были мягкими и теплыми, манящими… В горле его что-то сжалось. Он хотел бы найти иное решение – не то, которого требовал от него долг.

Боже, что же он наделал? Если он и не соблазнил ее в полном смысле этого слова, то уж слишком легко пошел у нее на поводу. Да, он был шокирован ее действиями, но его решимости сопротивляться хватило ненадолго. И он недолго колебался, прежде чем лишить ее невинности.

Он отправился на войну по доброй воле, можно сказать, рвался в бой. И отдал для победы все, что мог. Он проявлял стойкость и волю, когда возвращался к жизни после страшных ранений. И молчал, когда другие стонали. Он не желал становиться графом, но принял на себя и это бремя. И старался обеспечить сносное существование тем, кто от него зависел. Когда бы ни бросала ему вызов судьба, он вел себя достойным образом.

Но сейчас, глядя на спящую Джейн и вспоминая вкус ее губ, он понимал, что совершил чудовищную ошибку.

Он поступил бесчестно.

Он любил так, как никогда в жизни.

Она была невинна, неопытна, поэтому не знала: то, что они испытали, совсем не походило на то, что обычно бывает между мужчиной и женщиной. Так детские каракули не похожи на шедевр Боттичелли. То, что происходило между ними, не просто похоть, все было гораздо глубже, богаче оттенками… Свершилось чудо: они слились в божественной гармонии, словно им было суждено принадлежать друг другу. Алекс слишком хорошо знал, как редки такие совпадения. Увы, совпадения случайны. И не всегда уместны. Скажем, в данном случае все это очень некстати.

Он скомпрометировал ее, но с этим уже ничего не поделаешь. Достойных способов возместить нанесенный ущерб не существует.

Она вернула ему способность смеяться и радоваться солнцу, наполнила смыслом его жизнь. Подарила надежду.

Она заставила его забыть – пусть на несколько ночных часов – о том, что лицо его изуродовано шрамами. Она заставила его поверить, что он может жить так, как живут другие. Заставила поверить в то, что при виде его можно не содрогаться от отвращения. Он забыл о больной ноге, которая невыносимо ныла в холод и сырость. И забыл об уродливой клешне, что некогда была его рукой.

Она отдала ему свою невинность и тем самым свершила над ним обряд очищения. Она вернула ему воспоминания о юности – тогда он смотрел в будущее с радостным ожиданием.

Это сделала Джейн, почему-то смотревшая на него как на самого обычного человека. Она с улыбкой воспринимала его гневные окрики и с одинаковой осведомленностью рассуждала о Цицероне и дойке коров – так другие женщины говорят об оборках и рюшах.

Он не сомневался: Джейн просто жалела его, что бы она сама ни говорила. А ее слова о любви… Они были сказаны лишь затем, чтобы обосновать собственную дерзость. Она не знала его, не могла узнать за те несколько дней, что провела с ним. Следовательно, полюбить его не могла. И тем не менее ее страстный отклик стал для него сюрпризом, приятным в той же мере, в какой неприятными для него были ее слова.

Он пристально смотрел на нее, спящую, на эту очаровательную девушку с разметавшимися по подушке волосами. Она подложила ладонь под щеку, розовую и гладкую, и что-то бормотала во сне. От нее пахло розами, дождем и любовью…

Глядя на нее сейчас, он был готов поверить в чудо.

Но увы, через несколько дней она оставит его наедине с чем-то более ужасным, чем ставший привычным ужас. Однако и ей будущее не сулит добра.

Что он может для нее сделать? Как сможет отвернуться от нее сейчас? Но у него нет выбора. Совесть призывала его к ответу.

Он был обезображен, но, возможно, его будущая жена сможет разглядеть за шрамами человека.

Такая женщина, как Джейн.

Однако его неудержимо к ней влекло, и это вызывало беспокойство, даже пугало.

Он не хотел ее отпускать. Хотел украсть у судьбы хотя бы еще несколько дней.

Она была искренней и любящей, доверчивой и нежной. И она заслуживала мужчины, который принял бы ее в свою жизнь с распростертыми объятиями.

Он не мог этого сделать. Не мог предложить ей стать своей постоянной любовницей. Это было бы несправедливо по отношению к его будущей жене. И к ней тоже. Ни одна женщина не пожелала бы для себя подобной участи. К тому же Джейн – дочь пастора, и едва ли она смогла бы с чистой совестью жить во грехе.