Золушка и Дракон - Михалкова Елена Ивановна - Страница 52

– Еще я знаю, что такое консоме, – скромно заметил Бабкин. – Но речь не о моих достоинствах. Клара Ивановна поступила просто: создала для бездельников рабочие места. Обязала всех танцевать вокруг нее канкан в подштанниках и тем самым сильно упростила вам жизнь, потому что все дружно решили, что получают деньги именно за это: за удовлетворение ее прихотей.

– Это неправда!

– Правда. Работенка так себе, но зато платят неплохо. Что бы ни говорили ваши Лида и Гриша… – Бабкин хотел добавить «и Олег», но в последнюю секунду прикусил язык, – их устраивает положение дел.

– По-вашему получается, что сейчас, когда их унижают каждый день, когда ими командуют, обзывают, им есть за что себя уважать? А раньше, выходит, не было?

– Именно так. Марсианская логика, – пояснил Сергей, чувствуя себя специалистом по разуму у гуманоидных форм жизни. – Искаженная.

Лиля остановилась, теребя край рукава. Они подошли к самому берегу озера, от которого веяло холодком.

– Одного не могу понять, – признался Бабкин. – Поэтессу и театрального деятеля содержит Клара, так что они от нее полностью зависимы. Вашего мужа она тоже подцепила на этот крючок. Но вы-то здесь при чем? Почему вам обязательно нужно жить с ними, а не с сыном?

– Потому что так захотела Клара Ивановна, – потухшим голосом ответила Лиля. – Для нее важно, чтобы мы все вместе были свидетелями ее триумфа. Это только моя догадка, но, думаю, она верна. И еще ей нравится сталкивать людей между собой, как кегли, и смотреть, как они падают в разные стороны. Когда я хотела уехать, она сообщила Олегу, что будет давать ему и Гейдманам деньги лишь в том случае, если я останусь. И он запретил мне уезжать.

– Что значит «запретил»? – напрямик осведомился Бабкин. – Вы ему кто, подчиненная? Взяли бы да уехали.

Она остановилась, повернула к нему чистое нежное лицо. Губы зашевелились, но с них не сорвалось ни звука.

– Что?

– Если я не буду вести себя хорошо, мой муж заберет у меня ребенка.

Лилия выдавила из себя эту фразу и сумела совладать с голосом, так что он звучал почти ровно. Но скулы у нее побледнели, и она сразу стала выглядеть больной.

Сергей даже фыркнул от удивления:

– Кто вам сказал такую чушь?!

– Это не чушь, – каждое слово давалось ей все тяжелее, она выжимала из себя короткие предложения, обрубая их. – Мне подтвердил юрист. И мать предупреждала.

– Какой, к черту, юрист? Вы что, алкоголичка? Асоциальный элемент? Истязаете ребенка?

– Нет, но дело вовсе не в этом. Я не работаю, поэтому у меня нет собственных средств. Нас обеспечивает Олег. А при разводе ребенка отдают тому родителю, который может себе позволить содержать его.

– А об этом кто вам поведал? Тоже юрист?

– Да, и юрист. Послушайте, Сергей… Я знаю, вы хотите помочь. Но у вас не получится. Я работала совсем недолго, меньше года, и сейчас меня с моим образованием никто не возьмет.

– Какое у вас образование? – перебил он, про себя послав бронебойное проклятие в адрес того бездаря-юриста, с которым ей не повезло столкнуться.

– Экономическое, совсем непрестижное. Я родила и несколько лет занималась Федей, а потом не смогла устроиться на работу.

– А вы пробовали?

– Пробовала, конечно! Олег нашел для меня вакансию в фирме своего знакомого… Я так радовалась, когда начала работать! Мне казалось, у меня все получается! А через месяц меня уволили, сказав, что я не справляюсь со своими обязанностями.

– В чем они состояли?

– Обычная секретарская деятельность, ничего сложного! Мне так казалось… Но выяснилось, что я ошибаюсь. И с тех пор Олег… Он понял, что мне некуда деться.

– И шантажирует вас сыном, – подытожил Бабкин.

– Нет, не шантажирует, что вы! Но он дал мне понять, что в случае развода Федя останется с ним. Я пыталась поговорить с мамой, но она и слышать не хочет о разводе. Если мы разведемся, для нее я всегда буду виноватой. Она первая поддержит Олега в том, чтобы Федька достался ему. А я не смогу. Не смогу без него. У меня никого нет, кроме Федьки. Я знаю, я сама виновата, что так вышло… – Она быстро провела тыльной стороной кисти по одной щеке, стерла слезы с другой. – Простите, пожалуйста… Я…

Она все-таки заплакала – беззвучно, отворачиваясь и стараясь не всхлипывать.

Бабкин наклонился к ней, взял руками за плечи и осторожно встряхнул. Лиля вскрикнула от неожиданности. Очень темные и очень злые глаза оказались напротив ее лица, и она уставилась в них, быстро-быстро смаргивая слезы.

– Прекратите извиняться, – процедил Сергей сквозь зубы. – Вы, несчастная бестолковая женщина, перестаньте извиняться по любому поводу! Посмотрите на себя! До чего вы себя довели?! Подойдите сюда! Сядьте! Наклонитесь!

Он присел рядом, зачерпнул ладонью воды из озера и, придерживая Лилю, точно котенка, за шиворот, чтобы не свалилась, умыл ей лицо.

Лиля из бледной и заплаканной тотчас стала красной и распухшей. Вода показалась ей ледяной, а ладонь – шершавой, как наждак.

– Умойтесь сами! – приказал Бабкин. – Смотреть тошно. Ну! Вот, уже лучше… Держите платок.

Лиля протрубила, отвернувшись в сторону, и сжала платок в кулаке, не зная, что с ним делать.

– Картина «Винни-пух и Пятачок в гостях у Кролика», – недовольно сказал Сергей. – Часть первая: Винни умывает Пятачка.

Лиле стало смешно. Она хорошо помнила весь мультфильм и тот отрывок, когда большой толстый Винни-Пух возит лапой по крохотному бледному рыльцу Пятачка.

– Простите, – несмело улыбаясь, сказала она. – Обычно я не такая плакса, как может показаться. Вы плохо на меня действуете…

– Все правильно, кроме первого извинения, – буркнул Бабкин. – Оно было лишним. Слушайте, у меня сейчас катастрофически не хватает времени, поэтому разговор придется отложить. Но поверьте мне на слово: ваш юрист сморозил полную чушь. Полную! Вам ясно? Все, больше никаких слез. Идите домой, завтра поговорим. Запишите мой телефон…

Лиля торопливо записала номер.

– Отлично!

Бабкин кивнул на прощание и быстро пошел по берегу. Лиля проводила его взглядом, ощущая себя как человек, которого чья-то сильная рука вдруг выдергивает вверх из бурлящей черной стремнины, и он начинает чувствовать перекатывающиеся под ногами камни на том месте, где еще секунду назад ничего не было, кроме безучастной затягивающей воды.

На этот раз Илюшин позвонил первым, как только фотографии дошли до него.

– Почему только две картины? – недовольно спросил он. – Или это все, что он нарисовал за лето?

– Все? – Бабкин хохотнул. – Ну уж нет! Их там не меньше тридцати!

– И где они?

– Макар, они все одинаковые! Точно такие же, как эти.

– Точно такие же?

– Ну да! Черная вода, белые камыши, фиолетовое небо и желтые облака. Этот Чайка пишет одну и ту же картину! Только на девяти картинах из тридцати из воды смотрит Лох-Несское чудовище. Такую я тебе тоже отправил.

– Не Лох-Несское чудовище, а человек, – задумчиво поправил Илюшин.

– Ну да, человек! И расстояние между глазами у этого человека – двадцать метров. Ты картину-то видишь?

– Вижу. Вижу копию паршивого качества.

– Ну уж извини, как получилось! Скажи спасибо, что я вообще туда попал.

– Вот уж точно, – хмыкнул Илюшин. – На любителя живописи ты похож, как я на орангутанга.

– А у вас куда больше общего, чем ты думаешь, – парировал Бабкин. – Ладно, лучше скажи: зачем этот горе-художник в черной воде нарисовал два глаза? Что он хотел этим сказать? Может, что озеро глядит на нас? Или там что-то отражается?

Макар издал неопределенный звук, который можно было расценить как согласие.

– А что со старшим Чайкой? – спросил он. – Ты узнал, отчего он умер?

– Разумеется. Там немного нетипичные обстоятельства смерти, но ничего криминального.

– А точнее?

– Пожалуй, можно сказать, что он утопился.

…Для того чтобы выяснить все о завершении жизненного пути Валентина Петровича, Бабкину снова пришлось навестить его старых знакомых, Семена Кротова с женой. Семен чувствовал себя плохо и разговор вышел коротким, но все, что нужно, Сергей разузнал.