Вкус пепла - Лэкберг Камилла - Страница 83

~~~

Гётеборг, 1954 год

Она сама не понимала — как получается, что она все время делает что-то не так? И вот она снова очутилась в подвале, а в темноте кровавые ссадины на попе болели еще сильнее. Отметины оставались от пряжки, а за ремень мама хваталась только в том случае, если она натворила что-то очень плохое. Если бы только понять — что такого ужасного в том, чтобы взять малюсенький кусочек пирожного? Пирожные были такие красивые, а кухарка напекла их так много, что даже и не заметишь, если одно пропадет. Но порой ей казалось — мама как-то чувствует, если она собирается сунуть в рот что-то вкусное. Она бесшумно подкрадывалась сзади в тот самый миг, когда рука уже тянулась к лакомству, и тогда уж оставалось только одно: крепиться и надеяться, что у мамы сегодня хороший день, потому что в хорошие дни наказания бывали не такими строгими.

Вначале она пробовала умоляюще смотреть на папу, но он всегда отводил взгляд, брал газету или уходил на веранду, а мама тем временем наказывала ее так, как считала нужным. Теперь она уже не пыталась обращаться к нему за помощью.

Она дрожала от холода. Ее воображение усиливало каждый шорох, рисуя громадных крыс и ужасных пауков; она слышала, как они к ней подкрадываются. И так трудно было понять, сколько прошло времени. Она не знала, давно ли сидит в темноте, но в животе урчало все сильнее, а значит, миновало несколько часов. Есть она хотела постоянно, поэтому мама была ею так недовольна. В ней словно засело какое-то ненасытное существо, которое вечно просило еды — пирожного или конфетку. Сластей оно требовало особенно упрямо. Но сейчас во рту еще держалось ощущение чего-то жесткого, царапающего, сухого и затхлого — после порки и перед водворением в подвал мама всегда заставляла ее съедать ложку какой-то гадости. Говорила, что это насытит ее смирением. Еще мама говорила, что наказывает ее для ее же блага — девочка не должна распускать себя и становиться толстухой, потому что на нее не посмотрит потом ни один мужчина и она на всю жизнь останется одинокой.

Вообще-то она не понимала, что в этом такого ужасного. Мама, кажется, никогда не радовалась, глядя на папу. Она была худая, и вокруг нее всегда вились мужчины, наперебой делая ей комплименты и подлизываясь, но не похоже, чтобы это приносило ей удовольствие. Нет уж, лучше остаться одной, чем жить в таком холоде, какой царил между родителями! Может быть, из-за этого-то ее так манили еда и сласти. Она словно надеялась, что они помогут ей нарастить толстую защитную оболочку, непробиваемую для укоров и наказаний, которыми осыпала ее мама. Давно-давно, еще совсем маленькой, она поняла, что никогда не сможет оправдать маминых ожиданий. Да впрочем, мама и сама ей это говорила. А ведь она честно старалась! Она делала все так, как велела мама, и изо всех сил пыталась сбросить жир, который неумолимо откладывался у нее под кожей, но ничего не получалось.

Но постепенно она усвоила, кто на самом деле во всем виноват. Мама объяснила ей, что это папа так требователен и заставляет так строго ее воспитывать. Сначала ей это показалось странным: ведь папа никогда не повышал голоса и выглядел перед мамой таким слабым. Не похоже было, чтобы он мог от нее чего-то требовать, однако мама часто это повторяла, и она с каждым разом все больше ей верила.

Отца она начала ненавидеть. Если бы он так не вредничал и не придирался, мама сделалась бы доброй, кончились бы постоянные наказания и все стало бы гораздо лучше. Она бы тогда прекратила объедаться и стала бы такой же стройной и красивой, как мама, и папа мог бы тогда гордиться ими обеими. Сейчас же мама тайком приходила к ней вечером в комнату и со слезами шепотом рассказывала, как он ее мучает. В такие минуты мама говорила ей, как страдает оттого, что вынуждена ее наказывать. Она называла ее «darling», как тогда, когда она была маленькой, и утешала, что скоро все будет иначе. Иногда люди делают что-то не по своей воле, говорила мама и обнимала ее. Сначала это было так непривычно, что она вся каменела, не в силах ответить маме таким же объятием. Потом стала ждать этих моментов, когда тонкие мамины руки обвивались вокруг ее шеи и мокрая от слез щека прижималась к лицу. В эти минуты она чувствовала, что кому-то нужна.

Сидя в темноте, она ощущала, как ненависть к отцу растет в ней, превращаясь в огромное чудище. Днем, в комнатах, ей приходилось скрывать от отца свои чувства, улыбаться, делать книксены и притворяться. Но в темном подвале она могла выпустить чудище на волю, чтобы оно спокойно росло. Ей это даже нравилось. Чудище стало для нее старым добрым другом, единственным товарищем в ее жизни.

— Можешь возвращаться наверх.

Голос, позвавший ее сверху, был звонкий и холодный. Она открыла дверцу в душе и впустила чудище обратно. Пусть посидит там до тех пор, пока она снова не окажется в подвале — тогда она его выпустит и даст еще подрасти.

~~~

Звонок поступил к Патрику в тот момент, когда он собирался вызвать Кая в комнату для допросов. Молча выслушав сообщение, он сразу же пошел за Мартином, но, не успев постучать в кабинет, вспомнил, что, по словам Анники, Мартин отправился во Фьельбаку, и мысленно выругался, поняв, что придется ехать с Йостой — взять с собой Эрнста ему даже не приходило в голову. При одной мысли об Эрнсте в нем подымалась волна раздражения: ради собственной безопасности тому лучше вообще не попадаться на глаза Патрику.

Но ему повезло: как раз когда он нехотя поплелся за Йостой, из вестибюля послышался голос Мартина, и Патрик сразу повернул в ту сторону.

— Вот и ты! Чертовски кстати! Я думал, ты не подоспеешь вовремя. Тебе придется прямо сейчас выехать со мной.

— Что опять случилось? — спросил Мартин и, торопливо помахав Аннике, направился вместе с Патриком к выходу.

— Повесился молодой паренек. Он оставил письмо, в котором упоминается Кай.

— Вот черт!

Патрик сел за руль полицейского автомобиля и зажег синюю сигнальную лампочку. Автоматически потянувшись за ремнем безопасности, который висел над дверью, Мартин почувствовал себя какой-то старушонкой, но, когда за рулем сидел Патрик, этого требовал простейший инстинкт самосохранения.

Не прошло и пятнадцати минут, как они уже подъезжали к дому семьи Руден, находившемуся в одном из районов Фьельбаки, который почему-то назывался Сумпан, то есть «болото». Перед виллой с низко нависшей черепичной крышей уже стояла «скорая», и один из санитаров вытаскивал из задней дверцы носилки. На дорожке перед домом бестолково метался плешивый худенький человечек сорока с лишним лет, очевидно находившийся в состоянии шока. Пока Патрик и Мартин парковали машину, один из медиков подошел к нему, накинул ему на плечи желтое одеяло и, по-видимому, уговаривал присесть. Наконец человек послушался и, плотно кутаясь в одеяло, опустился на низкий каменный бордюр, отделявший подъездную дорожку от цветочной рабатки.

С персоналом «скорой» им уже приходилось встречаться, так что представляться не понадобилось — они только кивнули друг другу в знак приветствия.

— Что здесь случилось? — спросил Патрик.

— Отчим вернулся домой и обнаружил сына в гараже. Он повесился.

Один из санитаров кивнул в сторону гаражной двери, которую кто-то опустил, и с улицы не было видно, что делается внутри.

Патрик глянул на маленького человечка, сидевшего в нескольких метрах от них, и подумал: никому не пожелаешь пережить такое! Беднягу трясло в ознобе, и Патрик вспомнил, что это один из признаков шока. Однако заниматься этим — дело медиков.

— Мы можем войти?

— Да, мы только дожидались вас, чтобы снять его. Он провисел несколько часов, так что торопиться, в общем-то, некуда. Кстати, это мы закрыли гаражную дверь. Незачем ему болтаться у всех на виду.

Патрик похлопал санитара по плечу.

— Очень правильное решение. На всякий случай, если окажется, что это как-то связано с идущим в данное время следствием по делу об убийстве, мы еще вызвали техников. Поэтому хорошо, что вы его не снимали. Они будут здесь с минуты на минуту, и для них важно, чтобы тут как можно меньше натоптали. Поэтому я предлагаю, чтобы зашли только мы с Мартином, а вы пока подождете снаружи. Кстати, вон та ситуация у вас под контролем? — Он кивнул в сторону отчима погибшего мальчика.