Первый шаг - Быкова Мария Алексеевна - Страница 52

Я закончила свой доклад первой. Хельги отстал от меня на два дня: последний отпечаток, как назло кроваво-красного цвета, никак не желал покидать его лица. Вампир давно уже вычислил автора — некромантку с пятого курса — и теперь всеми силами окучивал ее, убеждая, сколь благородно она поступит, пожертвовав свой рецепт на алтарь науки. Некромантка держалась стойко, но капля камень точит. В случае вампира последней каплей оказался огромный букет алых же роз, подобранных не иначе как в цвет помады. Не знаю, как прижимистого Хельги хватило на такой шаг. Лично мне гораздо ближе казалась другая версия: вездесущие братья аунд Лиррен. Утверждали, что никакого букета тут не было, да и вообще некромантки предпочитают алым розам черные. На самом же деле все было совсем не так, и первое, что видела поутру несчастная адептка, — это умоляющую физиономию Хельги вкупе со всем прочим: вампиром, стоящим на коленях у ее кровати. Несколько раз некромантка ловила Хельги на попытке взлома своей косметички; поняв, что вор из него никакой, он попытался нанять обоих аунд Лиррен, но и они позорно провалили задание. В итоге же вампир привлек на свою сторону какого-то телепата: пока Хельги отвлекал некромантку светской беседой, тот наскоро прощупал ее сознание. До нужного зелья он так и не дорылся, зато накопал столько компромата — от воровства варенья из маменькиной кладовой в совсем нежном возрасте до куда более серьезных прегрешений, — что, едва Хельги пригрозил девице разоблачением, та немедленно отдала ему рецепт.

Но на этом наши мытарства не кончились. Доклад нужно было еще и прочесть — в каждой группе, которая только подаст на нас заявку. Да. Никогда бы не подумала, что чувствовать себя ценным товаром настолько пакостно. Хотя товар и в самом деле оказался очень ценен: во всей Академии не нашлось ни единой группы, которая не пожелала бы ознакомиться с результатом наших трудов.

— Вот что значит качественная реклама! — значительно поднимал палец Хельги.

Шутки шутками — ходили упорные слухи, что Академия за определенную денежку согласилась сдавать докладчиков (по одному и вкупе) другим учебным заведениям напрокат. При этом от посещения занятий и выполнения домашних работ нас, естественно, никто не освобождал.

Даже бестиологию пропустить не удалось — взамен ушедшего на больничный Марцелла у нас теперь ее вела какая-то эльфийка, нежная, как цветочек, и жесткая, как столовская котлета. Нас с Хельги она отчего-то недолюбливала: то ли из цеховой солидарности, а то ли профилактически. К концу третьей лекции я даже пожалела о том, как несправедливо мы обошлись с предыдущим магистром.

Да, так что же все-таки случилось с моим мгымбром?

Этот вопрос волновал меня даже больше, чем перспектива докладов в прочих учебных заведениях. Как-никак Крендель был мне не чужой. Можно сказать, нас связывали тесные родственные чувства. От Эгмонта же можно всякого ожидать; впрочем, я сомневалась, чтобы он пустил мгымбра на котлеты. Это было слишком просто и прозаично — магистр же, как я успела убедиться, предпочитал более изящные методы.

Тайна открылась мне лишь в начале стужайла. Пробегая в вестибюле «по делам», я обратила внимание на невесть откуда взявшуюся конторку. Подойдя ближе, я обнаружила на ней жестяную коробку с прорезью на крышке, а рядом — целую кипу пергаментных листков. По ближайшем рассмотрении листки оказались газетой; называлась она незамысловато: «Наша газета» — и стоила ровно одну серебряную монетку. Заинтересовавшись, я опустила в копилку положенное и ухватила с кипы листок.

Взгляд тут же уцепился за правый верхний угол. Там, улыбаясь во все пятьдесят четыре зуба (резцы, коренные; четыре ложных клыка, предназначенных для вскапывания почвы), стоял мой мгымбр, — впрочем, теперь ему больше подходило слово «мгымбрик». Маленький, от силы сантиметров семи в высоту, двухмерный, как будто нарисованный тонким эльфийским карандашом, во всем причем ящерок ничем не отличался от моего творения.

— Ты чего тут делаешь? — поразилась я.

Крендель приосанился.

— Работаю! — гордо пояснил он. — Я, между прочим, символ этой газеты, официально зарегистрированный в УВМО!

— В чем?

— В Управлении Высшего Магического Образования, балда! — Мгымбр постучал себя кулачком по голове, впрочем тут же исправив эту бестактность застенчивым взглядом из-под длиннющих ресниц.

— Понятно, — сказала я, поняв, что ничего не понимаю.

Но вскоре вся идея сделалась прозрачней ключевой воды. Газета выходила дважды в месяц; на каждом продающемся экземпляре имелась своя маленькая проекция Кренделя, по-настоящему обитавшая только на редакционном стенде. Едва новый выпуск появлялся в продаже — проекции транслировались уже на него, на старом же оставался простой неподвижный рисунок. Проекции же запросто перемещались по всему листу, дрыхли где хотели, дописывали заметки как считали нужным, а иные материалы даже закрывали от читательских взглядов собственным телом.

Вообще-то цензуры в «Нашей газете» не было — одним из ее главных лозунгов и была пресловутая свобода слова. Каждый мог принести в редакцию свою статью; каждый мог свободно написать ответ на чужую, при этом сама редакция оставляла за собой право высказать свое мнение по любому поводу. Ее мнение вполне могло не совпадать с мнением автора.

Роль цензуры добровольно взял на себя мгымбрик. Он, собственно, пропускал абсолютно все — за исключением текстов, как-то нехорошо отзывавшихся о Рихтере. Не знаю уж, чем его ухитрился так обаять наш не шибко-то положительный магистр, но результат был налицо. К хулителям Эгмонтовой чести (а таковыми назывались все, кто упоминал магистра в своей статье, не написав при этом, какой он весь из себя хороший) мгымбрик был суров и беспощаден. Самым злостным он даже отказывался продавать свежий выпуск: едва провинившийся смотрел на листочек, как все буквы с него исчезали, а из рисунков оставался только когтисто-чешуйчатый кукиш на всю страницу. Правда, все это происходило только после того, как серебрушка была опущена в копилку.

Идея с газетой мигом пошла в массы. Народ валом повалил в журналисты; естественно, вскоре ажиотаж спал, но и оставшихся вполне хватило для осуществления нормальной редакционной работы. Вскоре газета разрослась до четырех листочков, сшитых в единую тетрадку, — подскочила, разумеется, и цена: теперь свежая пресса стоила ажно две серебрушки. Но денег было не жалко: их окупала хотя бы коротенькая колонка «Глас народа», автором которой неизменно оказывался мгымбр. Писал он ехидно, даже, пожалуй, слишком.

Мне, впрочем, нравилось. Да и не мне одной.

Двенадцатого числа месяца стужайла в Академию с визитом пожаловал старший герцог Ривендейл.

К визиту этому все мы готовились добрых три недели. Директор через день собирал адептов в Главном зале; нас учили, как конкретно должно приветствовать высокого гостя, о чем с ним позволительно говорить и со сколькими поклонами следует открывать перед ним дверь. К четвертому разу я начала понимать Ривендейла-младшего, сбежавшего из отцовской вотчины в Академию за тридевять земель.

Генри, кстати, взяли консультантом.

В первую голову нас заставили вызубрить имя старшего герцога — Ричард Ривендейл — так, чтобы оно отскакивало от зубов. Полин, изо всех сил стремившаяся понравиться Генри, бормотала имя герцога даже во сне. Также нас строго-настрого предупредили, чтобы Ричарда не вздумали ненароком назвать Рычардом — в роду Ривендейлов был и такой, младший брат теперешнего герцога, с которым они были в изрядной вражде. Говорили, что в юности братья были очень даже дружны, а ссора случилась гораздо позже. Ищите женщину — причиной разлада сделалась будущая матушка Генри, ушедшая от Рычарда к Ричарду и даже вышедшая за него замуж. Сдается мне, она это сделала из-за большей благозвучности имени. Так или иначе, но перепутать одного с другим означало огрести себе немалые неприятности. Генри рассказывал, что, когда он был маленьким и путал «р» твердое с «р» мягким, на всякий случай не рисковал называть отца по имени. Даже юный возраст не мог служить ему оправданием.