Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 90

– У меня нет топора! – громко произнес я, указывая на обезглавленное тело.

Так, приостановились, переглянулись.

– Пану Свинке ты, помнится, и сабелькой голову, почитай, начисто от плеч отделил, – вдруг раздался угрюмый голос одного из шляхтичей.

Выходит, зря я расстраивался – есть тут и «путивльские сидельцы». Вот только теперь получается, что лучше бы их не было вовсе, особенно с такой хорошей памятью.

– Но я воин и князь, а не мясник, чтоб учинить такое, – кивнул я в сторону еще одного, с распоротым животом и безобразно раскиданными потрохами.

И вновь остановка. Только надолго ли?

– Он простолюдинов и позвал, – вновь раздался тонкий голос.

Ах ты ж скотина!

Понимаю, что у страха глаза велики, но не до такой же степени, чтобы увидеть то, чего вовсе не было.

– И как же это я ухитрился сбегать с поля боя за московским народом? – Я еще пытался воззвать к голосу логики, но куда там.

Воистину, когда говорят эмоции, до разума достучаться невозможно, а уж когда они истошно воют, вот как сейчас, то…

Я зло ухмыльнулся, горделиво выпрямился и мысленно ободрил себя: «Помни, что сдаваться без боя на милость победителя стыдно, а на милость озверевшего победителя вдобавок еще и глупо. И вообще, князю Федору Константиновичу Россошанскому не пристало оправды…» И чертыхнулся – надо же так все спутать!

Хотя какая разница?! Главное ведь не в том, князь или нет, и Константинович я или Алексеевич – это никого не волнует. Просто… запретили мне умирать, а потому…

Помнится, Михай Огоньчик советовал мне, вступая в бой с несколькими противниками одновременно, начинать с…

Так, что-то я не пойму причины вашей очередной остановки, господа. Вроде бы больше не приводил никаких доводов, так в чем дело? Мы будем сегодня драться или как?

И тут же из-за моего правого плеча раздался голос ангела:

– Княже, стрельцы сюда скачут…

Да знаю я без вас, что он принадлежал Дубцу! Ну и что?! Слова-то все равно ангельские.

Глава 28

Я за все в ответе

Подъехавших к месту происшествия стрельцов было немного – всего пятеро, – но ситуацию они изменили будь здоров!

Во-первых, были они при пищалях и конные, а атаковать всадника, будучи пешими, ляхи не умели, да им и нечем. Тут нужны не сабли, а копья, на худой конец – бердыши, а они в наличии хоть и имелись, но опять-таки у самих стрельцов.

Ну и, во-вторых, сам факт их появления. Кидаться на государевых людей, осуществляющих надзор за порядком в столице, – перебор даже для поляков, привыкших к безудержной вольнице.

Словесная перепалка, чтобы обойтись без этой самой драки, тоже ни к чему не привела – русские ратники были настроены решительно и просто так отдавать на растерзание ляхам ни меня, ни моих людей не собирались.

Это наглядно доказал старший пятерки десятник Щур, который в первую же минуту кивнул своим подчиненным, и они впятером обогнули меня с Дубцом, прочно закрыв таким образом от беснующихся ляхов.

Ответные аргументы Щура были просты и немногословны. Человек, который всегда помогал царевичу вершить правосудие, одним этим заслуживает ныне как минимум справедливого судебного разбирательства.

– К тому ж покамест неведомо, кто во всем повинен, – веско добавил он и, даже не повернувшись ко мне, чтобы спросить, невозмутимо продолжил: – Вот тут князь Федор Константиныч уверяет, будто ляхи сами первыми учали, и я ему верю, ибо не припомню, чтоб у него словцо с дельцем враскорячку ходило.

– А мне веры нет?! – возмущенно выкрикнул уцелевший шляхтич.

Щур явно не имел склонностей к дипломатии, поэтому, окинув презрительным взглядом фигуру поляка, насмешливо сплюнул и отрезал:

– Нет! – Но сразу пояснил: – Как можно верить тому, кто бросил в беде своих товарищей? Опять же по-любому видок на видока, выходит. Тут и царевичем быть не надо, дабы уразуметь, что у каждого свой интерес.

Поляки растерянно загудели, обсуждая, что теперь делать, а Щур, по-прежнему не собираясь слезать с коня – так-то оно куда грознее, – повернулся ко мне и… заговорщически подмигнул, приглашая оценить, как ловко он им врезал.

Я слабо усмехнулся в ответ, отходя от недавнего и продолжая удивляться, как круто кидает меня этот мир туда-сюда на своих волнах. То над головой зависает девятый вал, а то почти сразу вслед за ним не просто затишье, но и удача.

Ведь даже сейчас все могло бы быть иначе, если бы вместо Щура объезжую службу на Пожаре возглавлял иной десятник, который вполне мог струсить – вон сколько шляхты собралось, почти полсотни, а со стороны Посольского двора все бегут и бегут новые люди.

А все дело в том, что Щур очень хорошо видел наши с Федором судебные заседания.

Он не возглавлял оцепление – десятник для этого слишком мелкая сошка, – но именно сотня, где командовал громадина Чекан и в которой Щур нес службу, постоянно дежурила на них, будучи основной.

Вторая сотня оцепления была, как говорится, с бору по сосенке. Десяток из одного приказа, как тут именуют стрелецкие полки, десяток из другого, десяток из третьего и так далее. Словом, строго согласно плану пиар-кампании, чтобы все ратные люди, где бы ни служили, все равно в подробностях знали, как добр, как умен, но главное – как справедлив царевич.

Но пиар пиаром, а следить за порядком тоже надо, и лучше, если этим займутся одни и те же люди, для которых эта охрана станет привычным делом, поэтому сотня, где служил Щур, была бессменной, чем Ратман Дуров – голова полка, куда она входила, безмерно гордился.

Кстати, сам десятник даже как-то раз подходил ко мне вместе с еще пятью парнями из своей сотни и, с трудом выговорив непривычное слово «гвардия», попросился на службу.

Я с сомнением покосился на его изрядно припорошенные сединой волосы, но отказывать не стал, сказав, что подумаю и через три дня дам ответ.

Аккуратно собрав данные на всех шестерых – помог Васюк, отец которого продолжал служить в соседнем полку у Федора Брянцева, – я пришел к выводу, что они подойдут, включая и десятника. Как сказал о себе сам Щур, пенек хоть и в летах, но еще крепок и послужит дай бог.

Правда, именно он как раз за ответом не пришел, но, может, это и к лучшему – тогда его сегодня точно бы не было.

Нет, об этом умолчим – ни к чему самому нагонять на себя страхи, тем более их и без того хоть завались.

Меж тем наиболее горячие головы постепенно стали галдеть все громче и громче – тоже мне нашли место для своего коло[80], – и наконец один из них торжествующе завопил:

– Да тут и пан Ивановский, и пан Вонсович, и пан Пельчинский, а они все тоже на службе у царя Дмитрия! – И, подбоченившись, зло осведомился: – Что ж, стало быть, одних государевых людей можно безнаказанно казнить только за то, что они не варварского роду-племени, а нам посчитаться за смерть невинно убитых…

– Здесь Русь! – рявкнул возмущенный Щур, от негодования возвысив голос. – Потому и закон здесь русский. Ежели государевых людей кто изобидел – виноватого непременно к ответу призовут и он получит, что ему следует. – Оглянувшись в сторону Пожара, он удовлетворенно кивнул и с некоторой ехидцей дополнил: – Но ежели они, будучи на службе у Дмитрия Иоанновича, сами заворовались, то… – И повторил уже сказанное мною каким-то получасом ранее: – Во пса место.

Поляки обиженно загомонили пуще прежнего, явно возмущенные эдаким уничижительным сравнением их погибших товарищей, но тут к Щуру прибыла подмога.

Теперь уже меня отделяла от поляков не пятерка, а сразу два десятка всадников, и о том, чтобы отбить меня от них для последующей расправы, не могло быть и речи.

Более того, оглянувшись на загадочный гул, приближающийся издали и вновь со стороны Пожара, я увидел, что к нам направляется целая толпа москвичей.

Десятник с сомнением покачал головой и мрачно уставился на солидно вышагивающего со стороны Посольского двора пана Дворжицкого в сопровождении еще трех человек из числа начальства, которые были мне хорошо знакомы по Путивлю.