Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 78

Дмитрий перевел взгляд на Бучинского. Тот охотно закивал: «Принято, принято. Везде, везде».

Не понравилось. Поворот в сторону Власьева. Надворный подскарбий тоже уверенно склонил голову в знак подтверждения.

А что скажет Квентин? Но тот задумался и, по-прежнему потупившись, смотрел куда-то вниз.

– Мы на Руси, – хмуро напомнил Дмитрий присутствующим, – но я всегда сказывал, что не след нам чураться хороших обычаев, кои водятся у иноземцев. Пускай будет так. Сказывай, князь.

– Тайное у меня слово, – пояснил я.

– Опять тайное, – недоверчиво протянул он, очевидно вспомнив обрыв над полноводным Сеймом.

– Что делать, – вздохнул я. – Так уж оно получается, что по своей неугомонности мне иной раз удается выведать такое, что только втайне и сказывать.

Он задумался.

Э, так не пойдет. Это что еще за размышления? Пришлось добавить:

– К тому же все прочие свой приговор мне уже вынесли, так что все равно ничего не переиначить, вот и получается, что мое слово может теперь повлиять только на твой голос. – И, понизив речь до шепота, добавил: – Видение мне было, государь…

Сработало. Дмитрий повернулся к судьям и повелительно махнул им рукой, отпуская восвояси.

– Квентин, – окликнул я шотландца, шедшего первым.

Дуглас обернулся.

– Никогда тебе не быть Робертом Бернсом[72], – вынес я безжалостный вердикт.

Кто это такой, шотландец, естественно, не знал, да и не мог знать, поскольку Бернс еще не родился, но истинный смысл моих слов почуял безошибочно.

Вон как опустились плечи, словно на них взвалили центнер. А может, сразу два – даже с места не смог сдвинуться, продолжая стоять, пока шедший сзади Басманов не потерял терпение и не подтолкнул его вперед.

А ты как думал, парень?! Предательство – само по себе тяжкая штука, а когда предаешь друзей – так и вдвойне, поэтому не каждому по плечу.

Особенно поэтам.

Глава 24

Торг

– Ну сказывай, – с нарочитым равнодушием в голосе протянул Дмитрий, когда выходящий последним Власьев, сочувственно покосившись на меня, аккуратно закрыл за собой дверь. – Так что там у тебя за видение? – поторопил он меня, вновь важно усаживаясь на свой стул-кресло.

Вид у государя был вальяжный. Ни дать ни взять эдакий русский барин, согласившийся на досуге поглядеть на какую-то придумку провинившегося холопа, пытающегося этим изобретением скостить неминуемое наказание.

Король-победитель, ядрена вошь! А я, стало быть, пленник в цепях, который сейчас, согласно сценарию, должен рухнуть на колени и униженно молить о пощаде.

Только вот сценарии, «красное солнышко», пишу здесь я – уж извини. Молод ты ишшо, чтоб их сочинять, да и словов таких, поди, не слыхал, куда тебе.

На секунду мне даже стало чуточку жаль разрушать его иллюзию, хотя он сам во всем виноват – слушать тогда ночью нужно было повнимательнее, когда я предупреждал его о последствиях.

– Про тебя, – коротко ответил я. – Виделась мне твоя опочивальня и как ты в ней силишься…

Подробности рассказывал недолго – он оборвал меня уже на четвертой или пятой фразе, и до конца описать его мужскую несостоятельность не получилось.

– Ты в своем уме, князь?! – заорал он, вскочив с кресла и кинувшись на меня чуть ли не с кулаками.

Вот так уже лучше. Вид разъяренный, вальяжности и в помине нет, что автоматически показывает, насколько высоко Дмитрий оценивает альковные дела.

Эх, милый, а ведь это только начало. То ли еще будет.

– В своем, – кивнул я и невинно поинтересовался: – А ты хочешь сказать, что видение лжет?

– Хочу! – с вызовом заявил он.

Прозвучало это столь твердо, что я на миг даже усомнился в действенности зелья бывшей ведьмы. Вдруг, учитывая, что она таким давным-давно не занималась, и впрямь забыла положить какой-то компонент, или смешала как-то не так, или…

Да что угодно.

Но и деваться некуда – затянул песню, так допевай, хоть тресни.

– Что ж, мое видение легко проверить, – пожал плечами я. – Какая ж девка откажет своему государю?

– А зачем? – искренне удивился он, начав возвращаться к прежнему вальяжному состоянию и наотрез отказываясь верить, что он может допустить сбой в ночных усладах. – Я и без того ведаю, что…

– …у тебя все в порядке, – подхватил я и возразил: – Только вот в чем беда – мои видения мне еще ни разу не солгали.

– А может, ты еще лик девки узрел, коя меня так умучила? – надменно усмехнулся он. – Покамест такие не встречались, так даже любопытно – где ж такая неугомонная сыскалась?

Вот оно что. Оказывается, ты даже толком не понял, о чем я веду речь. Ну что ж, поясним…

– Что до лика, то прости, государь, не разглядел я его. Темно было. Одна лампадка в углу, а с нее света меньше, чем с козла молока. А может, мне и умышленно лица не показали, – принялся размышлять я вслух. – Намекали тем самым, что никакой разницы нет и, с кем ты ни ложись, все одно.

– Ты о чем? – насторожился он.

– О том, что не умучила она тебя, – пояснил я. – У тебя с ней вообще ничего не вышло. Ни разу.

– То есть как – ни разу? – вновь не понял он.

– А вот так, – развел руками я. – Да и с другими тоже не выйдет. – И припечатал: – Никогда!

Дмитрий не ответил. То ли осознавал суть катастрофы, то ли…

Для верности пришлось добавить:

– Да этого и следовало ожидать. Помнишь, как я его в твоей опочивальне веревочками-жизнями обмотал и подпалил, а он в кисель превратился?

– И что?

Так и есть – не дошло.

– Ничего, кроме одного – это ж твой… был. А уж видение подсказало, что вся моя ворожба сбылась в лучшем…

Договорить я не успел – он буквально на глазах побледнел, после чего вскочил и опрометью кинулся к двери, но у самого выхода остановился и, повернувшись ко мне, выдохнул:

– Ну гляди, князь. Ежели токмо… Я тогда тебя… – и был таков.

Ну слава тебе господи! Дошло наконец-то.

Теперь оставалось только ждать.

С минуту никого не было, но долго побыть в одиночестве мне не дали – вошел Басманов. Лицо озадаченное, брови чуть ли не выше лба, и даже борода приобрела вид вопросительного знака, но ничего не спрашивал, молча уставившись на меня.

Благодарный за его слова и приговор в мою пользу я не стал томить боярина в ожидании, сразу пояснив:

– Я там ему посоветовал не торопиться и вначале кое-что проверить, а уж потом выносить приговор.

– Мыслишь, смягчиться может? – усомнился он.

– Мне кажется, что да, – осторожно, чтоб не спугнуть римскую матрону Фортуну и красавчика Авось, выдал я догадку.

– А мне так инако мнится, – мрачно возразил он и, неловко потоптавшись, осведомился: – Можа, тебе священника прислать, покамест государь в отлучке? Глядишь, и исповедаться успел бы.

– Зачем? – удивился я.

– Ну как же. Чтоб, значится, грехи на том свете крылышки у твоей души книзу не потянули.

– Пессимист ты, Петр Федорович, – попрекнул я его.

– Чего? – озадаченно переспросил Басманов.

– Все в черном цвете видишь, – пояснил я. – А я верую, что государь у нас добрый, потому и вдаль гляжу без страха, помирать не собираюсь, да и вообще, жизни надо радоваться, как я. Проснулся утром и… радуешься.

– Ну-ну. – Боярин скептически крякнул, удивленно покрутив головой, и повернулся к выходу, но никуда не пошел, застыв в задумчивости. Постояв так с минуту, он тяжело вздохнул и бросил не оборачиваясь: – Я ить не просто так про священника вопрошал. Он мне пред уходом сказывал, что, мол, плахи не занадобится, да повелел, чтоб я заместо ее клетку железную кузнецам заказал. Потому проснуться к завтрему у тебя и впрямь выйдет, ибо клеть токмо к среде изготовят, а вот опосля… – И, покачав головой, вышел, но… тут же вернулся. – Допрежь того, яко в темницу тебя отвести, тут… гм… судьи повидаться восхотели. Ты как?

– Кроме Квентина, – быстро сказал я.