Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 58

– А я уж было испугалась, что сон, – пожаловалась она и звонко воскликнула: – Хорошо-то как! – И сразу, не давая мне опомниться и хоть немного прийти в себя: – А ты... еще так можешь?.. – И вновь зарделась, даже зажмурила глаза, но на сей раз это было от обычного смущения, потому что пунцовые губы чуточку приоткрылись, зовя, маня и притягивая...

И она еще спрашивает?!

– Ох и здоровы брехать девки, – мечтательно протянула она через минуту, продолжая лежать с закрытыми глазами. – Сказывали, сладки поцелуи, яко мед липовый, и по всему телу от них...

– А что, нет? – растерянно и даже чуточку обиженно спросил я.

– Княже ты мой княже, милый мой любый, – протянула она. – Да конечно нет. Они ж и десятой, да что там десятой – сотой доли не досказали, чего на самом деле бывает.

И вновь зажмурила глаза, давая понять, что перерыв закончился...

– И я еще на свою жисть жалилась, – продолжила она после поцелуя, по-прежнему не открывая глаз. – От дурка-то! Нашла, глупая, на что жалиться. Да ить девки енти не сказывали не потому, что таились, – они ж и впрямь за свою жисть таковского не изведали. – И с неподдельной жалостью в голосе протянула: – Бедные, несчастные... Хотя да, откель же им ведать – ты ж у меня один таковский, других-то на свете нетути...

А глаза уже снова подают условный сигнал, ибо не просто закрыты – опять зажмурены.

Ну наконец-то!

– А ить енто грех! – вдруг наставительно произнесла она. – Стало быть, ты – греховодник, а я...

– Моя невеста, – быстро вставил я и сразу проявил инициативу, уже не став дожидаться, когда она в очередной раз зажмурится...

– Все одно грех. Придется на исповеди покаяться, – вернулась она к прежней теме, но тут же рассудительно заметила: – Хотя погоди-ка... Так ведь сколь ни целуйся, а грех-то все равно один?! Выходит... – И вновь зажмуренные глаза подсказали, как лучше всего подтвердить неопровержимую чудесную логику ее рассуждений, что я незамедлительно и сделал...

– Токмо сейчас в голову пришло, – задумчиво произнесла она, переводя дыхание. – Вроде бы и грех, а вроде и каяться нельзя, потому как, ежели каешься, стало быть, богу обещаешь, что боле таковского никогда-никогда. – Глаза ее в первый раз широко распахнулись. – И зачем тогда жить-то? – растерянно закончила она и вдруг, отчаянно мотнув своей красивой головкой, упрямо заявила: – Ну и пущай. Я томкмо радая была бы.

– Чему? – не понял я.

– А смерти, – беззаботно заметила она. – Чего ж еще при таком счастьице возжелать-то? Теперь я все уж испытала, так что и жалеть не о чем.

– Не все, – прошептал я, осторожно касаясь губами ее щек, и от каждого прикосновения они алели все ярче и ярче. – Это только начало.

– Да неужто правду сказываешь?! – чуть не задохнулась она от восторга. – Не обманываешь ли?!

– Не-эт, – прошептал я, продолжая делать свое дело.

– Да я и сама чую, что правда, – пролепетала царевна, тая под моими поцелуями. – Токмо вслух о том поведать боюсь – вдруг сглажу.

– У тебя очи не могут сглазить, – поправил я ее. – Они лучатся как звездочки, а разве небесные светила могут принести кому-нибудь плохое?

– Ну до чего ж сладко сказываешь, – мечтательно протянула она, но сразу поправила: – Тока про звездочки ты того... Я ить помню словеса песни. – И тихонько запела второй куплет про золотой город, пояснив: – Вот и выходит, что это ты моя звездочка, коя в небушке горит.

– А ты мой ангел, – прошептал я.

– А чего ж ранее-то молчал о таковском? – тут же с детской непосредственностью попрекнула она меня. – Эвон до слез ажно довел. Я ить слухала, а в головке вовсе иные думки, да все про тебя. Вот бы хорошо было, ежели как в песне, чтоб кто любит, тот непременно любим, а в жизни-то все инако выходит...

Пришлось напомнить тот самый краткий, но весьма содержательный, во всяком случае для меня, разговор у изголовья тяжело раненного Квентина.

Оказалось, что я и тогда угодил пальцем в небо, все перепутав, поскольку, говоря про любимого, она подразумевала меня, который – вот же глупый дурак – до сих пор медлит со своим признанием. А грустила она от несбывшегося предсказания ее отца, припомнившееся ей в тот день.

– Батюшка мой инако на смертном одре мне поведал. Мол, стоит ему узреть красу твою, так он враз обомлеет, а ты эвон сколь ждал, – попрекнула она.

– Потому и не сказывал, что обомлел, – ответил я ей истинную правду и спохватился: – Погоди-погоди, а как же Борис Федорович мог такое говорить, если он сам задолго до своей смерти определил тебя быть моей крестной матерью? Разве она может потом выйти замуж за своего крестника? Что-то тут у тебя не совсем получается.

– Все получается, – уверила Ксения и дернула пышным плечиком. – Подумаешь, определил. То ж понарошку было, потому как он тебя куда ранее в женихи ко мне наметил.

– А потом в крестники? И как это понарошку? – окончательно запутался я.

Она заливисто засмеялась и поучительно заметила:

– А вот ты лучше посиди близ меня чуток молчком да послухай, тогда я тебе по порядку про все поведаю. Ныне мне от тебя утаивать нечего.

И поведала, периодически прерываясь, чтобы зажмурить глаза и получить новый сладкий поцелуй, на которые я не скупился.

Судя по ее рассказу, оставалось только восхищаться царем. Ох и хитер Борис Федорович, ох и мудёр.

Оказывается, едва я сознался в том, что являюсь сыном княж-фрязина Константина Юрьевича, как он тут же, даже не выздоровев, а еще лежа в постели, принялся размышлять, как бы меня обженить на своей дочке.

И ни за что бы он не разрешил мне создание полка Стражи Верных, ибо считал всю эту возню с детьми безродных глупой и бессмысленной, если бы не захотел проверить, как выглядит будущий жених в ратном деле.

Нет, в целом ему было все равно. Главное, что он уже убедился в моем уме и в том, что я стану отличной правой рукой Федора, когда тот придет к власти, а остальное мелочи. Вот он сам никакой не полководец, а все побережье Балтики, которое бездарно растерял Грозный, преспокойно вернул без особой крови, причем осуществив это всего за год.

Но тут дело было в ином – не только посмотреть, что я представляю собой в воинских делах, но и прикинуть, как лучше возвеличить, например отправив во главе огромной рати, чтоб наверняка, на какой-нибудь мелкий отряд крымских татар, идущих в очередной набег, а потом расписать мой героизм как спасителя Руси и...

Уверившись, что с ратным делом у меня все в порядке, он приступил к решению следующей задачи – выяснить мое отношение к царевне, для чего и позвал меня в Думную келью разбираться, какой жених ей лучше всего подходит. Потому и веселился, когда я отмел их всех по разным, порою откровенно надуманным предлогам.

Искренне веселился, от души.

Я слушал Ксению и кусал губы, злясь на свою несусветную тупость. Ой не зря мне хотелось еще тогда, на струге, заорать во всю глотку, чтобы кто-нибудь поднял мне веки. Каким же слепцом бывает подчас человек – уму непостижимо! А ведь я считал себя за умного...

Но в сторону веки – хоть теперь поднимают, и на том спасибо, а что с запозданием, так ничего страшного, и я вновь весь обратился во внимание.

Борис Федорович и позже, за семейным ужином, тоже смеялся, когда рассказывал, каким придирой оказался этот князь Феликс, которому все не так и все не эдак, в результате чего Ксения Борисовна опять осталась без жениха.

Дочка сидела пунцовая как мак, но довольная улыбка так и рвалась из нее резвой синичкой наружу, да с такой силой, что не удержала ее царевна и выпустила, отчего Борис Федорович развеселился еще сильнее.

Царь-то – орел зоркий, так что синичку эту мигом выглядел. Хрупка, мала и молчалива та птичка-невеличка была, но ему хватило и ее, потому что в отличие от матери он свою кровиночку не просто любил, но понимал и чуял, а потому и этого тонюсенького намека хватило за глаза.

Оттого-то он и возрадовался вдвойне, что понял – сходится у него с родной дочкой точка зрения на кандидатуру будущего ее мужа. Две стрелы из разных луков, а угодили прямехонько в одну мишень, да в самое яблочко.