Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 52

– Исайкой, – еле слышно выдохнул он и взмолился: – Да ты б убрал палец-то, Федор Константиныч, а то твои робяты, чего доброго, помыслят, будто и в меня болтом надобно, яко в то дерево.

Я, разумеется, знал, что не всадят, поскольку сигнал «вести огонь на поражение» был совершенно иной. Вот если бы я сдернул с головы свою шапку, тогда и впрямь мало бы не показалось, причем всем троим, а вытянутая рука говорит совсем об ином – пора запаливать жердины, готовя их к бою...

Я опустил руку и спокойно произнес:

– Совсем иное дело, Плетень Исаич, а то говорю с человеком, а как его звать-величать не ведаю. – И повернулся ко второму.

Тот сообразил сразу:

– Митрофан я, Акундины сын. – И попросил: – Тока пальцем в меня не тычь.

Я не стал тыкать, а вместо этого выдвинул предложение:

– Так вот, уважаемые Митрофан Акундинович, Плетень Исаевич и Иван Петрович, – мстительно поставил я сопляка на последнее место в своем перечне. – Мне думается, что вы нуждаетесь в подтверждении сказанного. Или вы все трое готовы поверить мне на слово?

Те переглянулись и нерешительно пожали плечами.

– Значит, нуждаетесь, – сделал вывод я. – Что ж, есть человек, который вполне сможет вас всех удовлетворить. – И, повернувшись к своим, громко закричал, чтоб показался отец Антоний.

Вид священника, полностью экипированного в свои богослужебные одежды, их немало удивил, но еще больше изумило то, что, когда я попросил подтвердить, что мы с Ксенией Борисовной обвенчаны, священник немедленно закивал головой.

Конечно же на самом деле отец Антоний никогда бы не пошел на такую нахальную ложь, но я еще перед переговорами попросил и его, и прочих, кого ни позову и о чем ни спрошу, сразу со всем соглашаться и все подтверждать.

– А ежели ты... – начал было священник, но я перебил его, спросив, помнит ли он, чтобы я хоть раз солгал, после чего тут же, не давая опомниться, осведомился, понимает ли отец Антоний, что если правда приведет к гибели множества людей, а ложь, напротив, сохранит им жизнь, то лучше сказать последнее.

Да, грех, причем сознательный, но разве ради спасения жизни десятков православных...

Однако священник продолжал молчать, колеблясь в своем решении, и тогда я пошел на компромисс, попросив лишь об одном – если мои слова прозвучат не совсем внятно и он их не расслышит до конца, то подтвердить хотя бы истинность того, что донесется до его уха.

Иначе если отец Антоний станет переспрашивать, то у тех, с кем я буду говорить, запросто может создасться впечатление, будто священник колеблется с ответом, и вывод последует самый печальный.

В смысле, для нас.

Тогда я еще не знал, что мне придется соврать, но все равно был уверен, что совсем без лжи не обойтись, потому и подстраховался, так сказать, заранее освятив свое вранье.

Полностью мой вопрос для отца Антония прозвучал так:

– Подтверди, отче, что Ксения Борисовна находится тут и по доброй воле со мной обвенчана! – Вот только последнее слово я произнес куда тише, чем все прочие, так что он его навряд ли расслышал.

Во всяком случае, кивал он весьма уверенно, а вдобавок еще и перекрестился, поэтому бородачи вновь переглянулись, не зная, как им теперь быть.

Думаю, в какой-то мере их смущал и огонь, полыхавший вокруг струга.

Получалось, что лезть к нам придется только по двум прибрежным водяным полоскам, а это означало, что должной скорости при налете не выйдет – вода затормозит.

Опять же и атаковать, вытянувшись в колонну по одному или по двое, совсем не то, что навалиться всей гурьбой, а больше чем по двое выйдет навряд ли. От силы по трое, да и то третий конь, который дальше всех от берега, уйдет уже по брюхо – я не поленился замерить глубину у берега, прикидывая предстоящий бой и стараясь предусмотреть все возможное.

Не исключено, что еще немного, и я сумел бы окончательно переломить ход беседы в свою пользу, тем самым выиграв спасительные полчаса, но в этот самый миг случилось непредвиденное.

Глава 16

А я с улыбкой загнанного зверя...

– Да чего ты с ним рассусоливаешь?! – еще издали истошно заорал во всю глотку неожиданно появившийся на крутом косогорье нарядный всадник.

Этого я узнал сразу же еще тогда, когда он вместе со мной сопровождал Дмитрия в Москву, – все-таки его мне доводилось лупить дважды, так что ошибки быть не могло – Никитка Голицын.

Всадник меж тем пришпорил коня и, не обращая внимания на крутизну, стал стремительно спускаться, продолжая все так же истошно вопить:

– Два раза ушел, на третий никуда не денешься!

Мне немедленно припомнилась палатка Бучинского и тупой, обессиленный скрежет арбалетной стрелы, чиркнувшей по металлической пластине подаренного Серьгой юшмана.

А еще теплый летний вечер у реки, костер и беспомощно заваливающийся набок Басманов.

Теперь понятно, чья работа.

Ладно, пацан, я тоже два раза лишь пожурил тебя, а теперь спуску не дам.

Однако сдергивать шапку с головы – условный знак для стрельбы в цель – медлил, еще надеясь, что стоящая передо мной троица образумит зарвавшегося щенка. К тому же и время-то работало на меня – только десять ратников, выставив пищали, стояли в полной боевой готовности, а остальное уже переворачивали струг.

Скорее же, скорее!

Словом, я упустил подходящий момент, а через секунду стало поздно – на берегу с правого бока неожиданно вынырнули из-за поворота всадники, которые с саблями наголо во весь опор неслись на моих ребят.

Я отчаянно закричал, указывая им на атакующих.

Те послушно повернулись и тут же открыли стрельбу, а на меня в это время сверху прыгнул один из бородачей, решивший, что арбалетчикам теперь уже не до них, и вознамерившийся под шумок разгорающегося боя геройски пленить меня.

Удержаться на ногах у меня не получилось, и мы покатились вместе с Плетнем вниз по косогору чуть ли не до самой реки.

Усачу-бородачу не повезло дважды. Во-первых, он переоценил свои силы, связавшись со мной, а во-вторых, когда мы оказались на относительно ровном месте, то я был наверху, правда, лежал на своем противнике спиной – так вышло, и тот продолжал держать меня, обхватив и не давая пошевелить руками.

Хватка у него была качественная, вырываться нечего и думать, да я и не пытался, вместо этого с силой ударив его несколько раз затылком в лицо, после чего он застонал и обмяк.

Второй, который Митрофан, тоже не успел. Он еще подъезжал ко мне, обнажив саблю, а я уже был на ногах, поэтому достать меня прямо с седла не получилось – я увернулся, но сделал вид, что оступился.

Он сразу замахнулся еще раз, уверенный в своей безнаказанности. Сабли-то у меня не имелось, ведь я шел на переговоры, а потому был почти без оружия – засапожник не в счет. Однако ударить Акундиныч не успел, взвыв от жгучей боли, – песок в глазах и впрямь штука неприятная.

Я даже не стал его убивать, благодарный за саблю, которую он столь любезно мне подарил, отбросив почти к моим ногам, но подобрать ее не удалось, ибо вмешался сопляк.

Последний из троицы переговорщиков почти достал меня своим клинком, но «почти» не считается, зато я сработал наверняка. Причем для надежности не стал колоть засапожником в корпус, еще во время беседы подметив у него поддетую под кафтаном кольчугу, а полоснул по ноге, но зато именно так, как в свое время, еще в Путивле, учил меня ясновельможный пан Михай Огоньчик, а также казак Гуляй, то есть почти у паха.

Бедро Шереметева сразу окрасилось темно-красным, и с него не закапало – тонким ручейком полилось на землю, а сам Иван Петрович, жалобно скривив лицо, неподвижно застыл, растерянно уставившись на свою рану – не иначе как еще не успел почувствовать боли.

Но разглядывать его мне было некогда. Там в нескольких десятках метров от меня вовсю дрались мои гвардейцы, и потому я, быстро подняв лежащую неподалеку саблю, поспешил к ним.

– И-и-и, – донесся до моего уха жалобный скулеж, когда я пробегал мимо сопляка, который успел кулем свалиться на землю, и как неисправимый гуманист счел своим долгом хоть как-то его утешить, бросив на ходу: