Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 34

Царица, уже будучи на выходе, не утерпев, еще раз критически посмотрела на Любаву и, сокрушенно вздохнув, заметила: «А все ж таки не похожа», после чего величаво уплыла вместе со священником, довольная, что последнее слово осталось за нею.

Ну и пусть себе радуется, а нам не до того – откармливать человека надо.

Из всех разносолов, имевшихся в поварской, я самолично выбрал, как и собирался, мучное, жирное и сладкое, прихватив к нему солененького, чтоб побольше тянуло на питье.

Ела Любава очень хорошо, можно даже сказать, красиво – не торопясь, аккуратно, откусывая маленькие кусочки то от одного, то от другого.

Я удовлетворенно кивнул – самое то. Не каждая боярышня вкушает, как моя кандидатка в царевны.

Федор так и вовсе залюбовался ею, откровенно улыбаясь послушнице так, как он умел, – чистосердечно и приветливо.

– Давненько уж мне таких яств вкушать не доводилось, – довольно констатировала она, оторвавшись наконец от еды и, с любопытством поглядев на Годунова, оценивающе протянула: – Вишь как судьбинушка складывается. То я за тобой ухаживала в монастыре, а ныне ты, стало быть, моим братцем станешь. Что ж, на такой широкой да крепкой груди любой девке поплакаться в радость. – И заливисто засмеялась, но, заметив, как смущенно потупился Федор, лукаво поинтересовалась: – Да неужто так ни разу никто и не припал, царевич?

Бедного юношу надо было видеть.

– Я-ста еще на поварню схожу да распоряжусь чего-нибудь принесть, – пробормотал он и, красный от смущения, быстренько исчез.

– Ты прекращай тут глазки ему строить, – проворчал я. – Совесть имей, ведь мальчик он еще.

– Неужто?! – изумилась Любава. – Так оно и хорошо. Отчего ж мне оный сосуд не откупорить? Должна ведь я за свой – как там ты сказывал царице – мученический крест хоть чтой-то и для себя получить. Али мыслишь, что убудет от него, ежели он со мной оскоромится? – Но сразу горько усмехнулась, вспомнив: – Ах да, негоже блудницу, пусть и бывшую, до царского тела допускать. Вона почему его матушка так взбеленилась. Тоже, поди, не по ндраву, что ее кровиночка гулящую девку к груди прижмет.

– Не потому она, – отмахнулся я. – Там совсем иное.

– А тебе почем знать? Может, как раз потому, – заупрямилась Любава.

– Да она и не знает ничего о тебе, – пояснил я. – Сказал лишь, что привезу монахиню на подмену, которая согласна для спасения царевны побыть в ее личине, вот и все.

– И царевич, стало быть, не знает? – уточнила Любава.

– И он тоже, – подтвердил я.

– Вот и не сказывай, – наставительно заметила бедовая девка, которая, судя по всему, явно положила глаз на моего ученика.

– Ты... – начал было я, но осекся.

А и впрямь – чего это я на нее наезжаю? Практика жизни, она всякая нужна, в том числе и такая. Да и опыт в постельных делах – штука не лишняя. Не пацан сопливый – семнадцатый год идет, а потому пусть будет... как будет.

И я махнул рукой, заодно согласившись и на то, что ничего не стану рассказывать о ее происхождении. К тому же этого я вообще не знал, так что она напрасно беспокоилась.

Перед самым своим отъездом я заметил, что в интересах дела лучше всего, дабы она и дальше особо не светилась перед годуновской дворней – мало ли кто среди них работает на Басманова. Достаточно и того, что ее уже видела девка, которая накрывала стол, а потому ей надо бы прямо сейчас отправиться на мое подворье.

– Матушка и сестрица завсегда сестер во Христе привечали, и голодной ни одна не уходила, – горячо возразил Федор.

– Так то трапеза. А ночевать тоже оставляли? – усмехнулся я. – Завтра же разлетится слух о неведомой монашке, которая...

– А скажи-ка, царевич, – бесцеремонно перебила меня Любава, – неужто и в твои покои холопы без спроса захаживают? – И бросила многозначительный взгляд в мою сторону: «Не лезь, княже!»

– Не-эт, – протянул Годунов и оживился: – А ведь и впрямь, Федор Константиныч, ежели ее в возке туда-сюда возить – еще быстрее неладное заподозрят. А так я скажу, что трапезничать у себя стану, вот и выйдет кругом молчок. А блюда сам опосля тебе занесу, сестра Виринея.

И украдкой взгляд на прелести Любавы, которые и сейчас, без всяких дополнительных килограммов смотрелись куда как соблазнительно.

– Вот и ладушки. Да чтоб никто не заглянул ненароком, я дверцу на крюк запру, – подхватила она, – и открою токмо тебе, царевич.

– А я по-особому стучать стану, – мгновенно перенял эстафетную палочку Федор. – Вот так. – Но продемонстрировать на столешнице, как именно, он не успел, ибо ласковая девичья ладонь мягко накрыла его пальцы.

– Мыслю, о стуке оном нам лучше всего попозже уговориться, ближе к ночи, а то как бы мне не подзабыть его.

Мне оставалось только водить глазами туда-сюда, с Любавы на престолоблюстителя и обратно, да удивляться, как быстро спелся Годунов со своей новоявленной сестрицей.

Ишь ты, даже то, что она якобы в монашеском чине, и то не останавливает моего ученика, который отчаянно, на всех парах, несется к своему первому грехопадению.

Хотя да, тут как раз возможен обратный вариант – монашеская ряса соблазняет еще больше, поскольку двойной грех и слаще вдвойне.

Правда, Любава посчитала иначе, решив, что Федор может расценить это серьезным, а то и, чего доброго, непреодолимым препятствием, поскольку сразу же поправила его:

– Токмо промахнулся ты, Федор Борисыч, про сестру Виринею. То не монашеское имя – крестильное, а что я в инокинях пребываю, то княж матушке твоей тако поведал, дабы у нее мыслей непотребных о нас с тобой не появилось. На самом же деле не сподобилась я еще Христовой невестой стать, потому зови меня, ежели одни будем, по-мирскому, яко матушка с батюшкой величали, Любавой.

– Люба-авой, – расплылся мой ученик в блаженной улыбке.

Хотя нет, чую, этой ночью он уже станет не моим – иная учительница у него появится.

Да что там – уже появилась.

Ну и... пускай...

Последний аргумент или скорее оправдание возможному соблазнению пришло мне в голову уже по пути на свое подворье.

Если оно произойдет, то Федору не надо будет играть роль безутешного брата – ему будет действительно искренне жаль расставаться с первой в своей жизни женщиной, которая сделала его мужчиной.

Увы, но ночной визит монашки к царевичу не остался тайной для его матери. Вроде бы никто, кроме двух моих ратников, стоящих на страже близ лестницы, ведущей в его покои, не видел, как сестра Виринея поднималась на этаж, где проживал Федор, но...

Марии Григорьевне хватило блаженства, которое крупными, отчетливыми буквами было не написано – начертано на счастливом лице сына, который мало того что постоянно и глупо улыбался, так вдобавок еще и изрядно походил на выжатый лимон – одни только темные круги под глазами чего стоили.

Сомневаюсь, что Любава вообще дала ему хоть немного поспать.

Остальное царица, как опытная баба, вычислила влет, сразу выведав у дворни, дежурившей у входных дверей, что после ужина ни одна монахиня не выходила. Получается, она ночевала...

Та-ак...

Крику было изрядно.

Разумеется, первым делом Мария Григорьевна отказалась участвовать в затее с подменой, ибо таким беспутным, как она выразилась, место не просто в монастыре, но в затворе.

Да чтоб на хлебе и воде!

Да чтоб...

Словом, она высказала много всяких конкретных пожеланий, которые должны были в самые кратчайшие сроки кардинально исправить поведение сестры Виринеи.

Одно хорошо – «выцарапать бесстыжие глазенки блудливой монашки», как ей того возжаждалось еще днем, в мое отсутствие ратники ей не позволили, попросту не допустив наверх, на мужскую половину, где по-прежнему находилась Любава.

Мол, ныне у них строжайшее повеление первого воеводы князя Мак-Альпина вообще никого не пускать к престолоблюстителю, окромя самого воеводы, государя и... сестры царевича, и приказ сей отменить не вправе даже сам Федор Борисович.

– Да вы чьи холопы?! – возмутилась она.