Царская невеста - Елманов Валерий Иванович - Страница 53

Вот уж спасибо. Отец бы родной так не утешил. И за любовь с милостью тоже спасибо. На один взгляд посмотреть – эдакий змеино-обволакивающий, и сразу ясно – в гробу мы ваши нежные чувства видели.

«О-о-о, как я тебя обожаю», – ласково прошипел удав и от избытка нежности чуточку сильнее сдавил свои объятия. Кости захрустели…

У Иоанна и впрямь была какая-то змеиная любовь. Обволакивающая. Душащая. Тошно от нее человеку. Это самому удаву хоть бы хны, даже удобно. Едва надоест – чуть напрягся, и все. Был человек – стал ужин.

К тому же ситуация не нова – это я вновь о судьбах прежних фаворитов. Особенно часто припоминался мне Вяземский. Не знаю почему. Может, из-за того что он князь, и я тоже… почти князь. А может, запали в голову строки о том, как Иоанн даже лекарства принимал только из рук преданного Афанасия, который проводил с ним дни и ночи, для чего его опочивальню устроили бок о бок с царской.

Нет-нет, ничего противоестественного, просто Иоанн не хотел расставаться с ним ни на минуту. А дальше как в детском стишке про попа и собаку. Только Вяземский отхватил у Иоанна не кусок мяса, а гораздо больше – не зря его летом все того ж семидесятого года чуть ли не неделю, а то и две лупили палками, требуя вернуть прикарманенные деньги. До сих пор удивляюсь, как он это стойко выдержал, не отдав ни копейки, за исключением того серебра, которое нашли в его тереме во время обыска.

Кстати, и разместили меня тоже почти в точности как Вяземского, с тем лишь отличием, что на несколько метров подальше. Выторговал я все-таки поблажку с отдельным входом, ссылаясь на храп во сне, которого царь не терпит. Успел и про закон подлости напомнить. Мол, согласно ему, первым всегда засыпает храпящий, и если я прикорну в его комнате на соседней лавке, то ему заснуть уже не удастся.

Вообще-то, с одной стороны, почет – живи и радуйся. Как-никак единственный человек, к чьим дверям приставлена охрана. Понимать надо. Это не двадцать первый век, где у кучи политиков еще бóльшая куча телохранителей. В шестнадцатом на Руси такое не принято. Тут священна лишь одна особа – божий помазанник. Ее и охраняют. Все прочие обходятся частными секьюрити, то бишь ратными холопами. А теперь стрельцам велено охранять еще и меня. Им даже дико было на первых порах. Чтоб не сбежал – понятно, такое случалось, и не раз, а вот чтоб не изобидели – впервой.

Зато, с другой стороны, меня от этого почета и впрямь скоро начнет поташнивать. Так и хочется сказать: «Шел бы ты, Ваня, спать». Но обижать нельзя. Он же будущий сват, причем третий по счету, и лучшего мне не найти. Приходилось терпеть и общаться чуть ли не до полуночи – аж во рту от болтовни пересыхало.

А он ведь со мной не только советовался и пировал. Все остальное тоже, чего бы оно ни касалось. Ну, например, вздумалось ему учинить проверку состояния крепости под названием Старая Ладога. Мол, как там, возвели уже Стрелочную башню, отремонтировали ли Раскатную, расчистили ли тайный колодец?

Кого с собой возьмет – неизвестно, но то, что меня, – к гадалке не ходи. А это, между прочим, не так уж и близко от Новгорода, почти в самом устье Волхова. Когда солнечный день, то, чтобы увидеть вдали Ладожское озеро, даже не обязательно напрягать зрение – все как на ладони.

Впрочем, к озеру мы тоже прокатились. Разумеется, вместе с Иоанном. Ну как же – побывать совсем рядом с Николо-Медведским монастырем, который разместился на берегу Ладоги, и не заехать в него – ни боже мой. Заехали. Помолились. Хорошо, мощей в нем не было, а то бы навряд ли успели все засветло и пришлось бы заночевать.

Ну тут я кое-как сумел внушить, что надолго покидать Новгород ради таких пустячных целей, как инспекция дальней крепости, по меньшей мере бездарное расточительство собственного времени. Подтекстом звучало, что это нелепо, глупо и даже смешно. Вроде бы уразумел.

Зато оставался сам Новгород, где он развернулся на всю катушку. Где только мы с ним не побывали за это время! Пожалуй, в пригородах не отыскать ни одного солидного храма, который бы мы не навестили.

К сожалению, располагался город на обоих берегах Волхова, причем почти равномерно, мост через реку был перекинут всего один. Так вот, когда мы навещали, скажем, Антониев монастырь, или Хутынский, либо Рюриково городище, обходились без моста, ибо все это располагалось на «нашей», то есть Торговой, стороне. Зато если речь заходила о соборе Святой Софии, об осмотре башен детинца или других монастырях – тут без него никак.

Перебираться же по речному льду, сокращая таким образом путь вдвое-втрое, а то и вовсе вчетверо, Иоанн упрямо не желал, хотя при посещении того же Юрьева монастыря или церкви Рождества Богородицы на Перуновом холме дорога увеличивалась вдвое, а если речь шла о кремле, то вообще чуть ли не в пять раз, потому что он и вовсе располагался напротив царских хором, но по ту сторону Волхова. Но куда там – не пристало царю, чести умаление и прочее.

Вот мы день-деньской и бродили по церквям и соборам, которых тут видимо-невидимо. Одних только надвратных штук пять или шесть, а это означает, что даже если мы с царем инспектируем работы по подновлению Воскресенской воротной башни, то два-три часа можно смело выкинуть на обедню в ее надвратном храме. Заглянули с осмотром в Борисоглебскую башню[49] – еще два часа долой, поскольку рядом церковь Бориса и Глеба. А уж когда настал Великий пост, начавшийся в этом году очень рано – второго февраля, потому что двадцать второго марта была уже Пасха, – мы и вовсе не вылезали из храмов.

Я уж умалчиваю про дни памяти мало-мальски солидных святых – тут и вовсе хоть караул кричи. С самого утра мы носились как угорелые из церкви в церковь чуть ли не галопом, норовя непременно побывать во всех храмах, посвященных этому святому.

По счастью, Вербного воскресенья и Пасхи я благополучно избежал, но зато сполна познал все особенности богослужения в день Петра-Полукорма, на Сретение, на Колотый Спас, на Обретение и как мог подпевал Иоанну, когда на заутрене исполняли канон «Стояние Марии Египетской».

Нет-нет, я понимаю, что раз ты царствуешь в православной державе, то хочешь или нет, а должен соответствовать. Тут как раз никто не спорит. Посади на трон атеиста, и он тоже, отнюдь не меняя своего отношения к церкви, религии, обрядам и таинствам, какими бы глупыми их ни считал в душе, все равно бы ходил, посещал, участвовал и молился, но… по минимуму. Нельзя забывать, что должность твоя – не патриаршая, не митрополичья и даже не епископская, а главные обязанности связаны не со стоянием в храмах на бесконечных обеднях и прочих богослужениях.

Скажете, набожный был? Ну-ну. Спорить не берусь. Только если припомнить все многочисленные казни и прочие зверства, верится в это с трудом. На язык просятся совсем иные эпитеты – ханжество и лицемерие. Между прочим, он и в церкви во время богослужения, вспомнив что-то неотложное, мог обернуться и, не обращая на священника ни малейшего внимания, отдать команду, а то и обозвать кого-нибудь, совершенно не стесняясь в выражениях.

Ух, как люто я, в очередной раз стоя в церкви, завидовал Бомелию. И дернул меня черт назваться православным. Объявил бы себя лютеранином и отдыхал бы себе, как этот вестфалец. Единственное, что хорошо, – для строительства «запасного аэродрома», как я называл возводимую мною дорожку к безопасному отступлению, времени было хоть отбавляй. Памятуя о судьбах бывших фаворитов и не особо полагаясь на «страховку» – в припадке ярости Иоанн может запросто о ней забыть, – я и начал его возведение, время от времени тихонечко укладывая плиты на взлетную полосу. Для возможного экстренного вылета.

– Я слыхал, ты, государь, завсегда держишь свое слово. Оно у тебя даже не из злата – из яхонтов да смарагдов. Скорее небо на голову обрушится, нежели русский царь от своего слова откажется.

– Кто ж тако сказывал? – тут же расплылся он в самодовольной улыбке.

Ну прямо как котяра на Масленицу, который обожрался блинами со сметаной. Осталось только почесать за ухом, чтоб замурлыкал. Но мне недосуг – мне нужно плиты укладывать.