Тень ветра - Сафон Карлос Руис - Страница 75

– И что я ей скажу?

– Уж найдете. Следуйте мудрому плану сеньора Барсело: выложите ей, что раскрыли ее коварную ложь. И о Караксе, и о том, что ее мнимый супруг Микель Молинер вовсе не в тюрьме, как она говорила. Еще скажете, что догадались, что именно она забирала корреспонденцию со старого адреса семьи Фортунь-Каракс с помощью абонентского ящика несуществующей адвокатской конторы… Наговорите всего, чтобы земля загорелась у нее под ногами. Побольше мелодраматичности, побольше библейской патетики. А потом эффектно уходите, оставив ее ненадолго вариться в собственном соку.

– А вы тем временем…

– А я тем временем приготовлюсь следовать за ней по пятам с использованием последних достижений искусства маскировки.

– Фермин, это не сработает.

– Опять вы мне не верите. Кстати, чего такого наговорил вам отец той девушки, что вы так выглядите? Угрожал? Не обращайте внимания. Так что сказал этот одержимый?

Неожиданно для себя я ответил:

– Правду.

– Правду святого великомученика Даниеля?

– Ну и смейтесь сколько влезет. Я заслужил.

– Я не смеюсь, Даниель. Мне неприятно видеть вас в состоянии самобичевания. Вам уже впору на себя вериги надеть. Ничего ужасного вы не совершили, жизнь и так довольно жестокая штука, не стоит усугублять и становиться Торквемадой для самого себя.

– У вас есть опыт в таких делах? Фермин пожал плечами.

– Вы никогда не рассказывали мне, как столкнулись с Фумеро впервые.

– Хотите историю с моралью в конце?

– Только если вам хочется ее рассказать. Фермин одним глотком осушил бокал вина.

– Аминь, – сказал он самому себе. – Все, что я могу поведать о Фумеро, – это vox populi. Первый раз я услышал о нем, когда будущий инспектор был террористом-убийцей на службе у Иберийской федерации анархистов[93]. Репутация у него была отменная, поскольку ни страха, ни угрызений совести он не ведал. Ему достаточно было знать только имя, чтобы прикончить человека выстрелом в лицо средь бела дня на улице. Подобные таланты высоко ценятся в смутные времена. У него также не было ни веры, ни убеждений; он служил очередному делу ровно до тех пор, пока это дело служило ему очередной ступенькой на карьерной лестнице. Людишек такого рода полно на свете, но не у всех талант Фумеро. От анархистов он переметнулся к коммунистам, а там и до фашистов рукой подать. Он шпионил, продавал информацию обеим воюющим сторонам и у всех брал деньги. Еще тогда я взял его на заметку, в те времена я работал на Женералитат[94]. Иногда меня принимали за уродливого брата Компаньса, чем я ужасно гордился.

– Чем вы занимались?

– Всем понемногу. В современных сериалах это называется шпионажем, но на войне все шпионы. Частью моей работы было следить за такими, как Фумеро. Подобные типы опаснее всего, они – как гадюки, бесцветные, бездушные. Стоит начаться войне, они вылезают изо всех щелей, а в мирное время носят маски. Но их много. Тысячи. В конце концов я понял его игру. Пожалуй, слишком поздно. Барселона пала в считанные дни, и все перевернулось, как омлет на сковородке: я стал преступником в розыске, а мои начальники попрятались, как крысы. Кстати, Фумеро уже возглавлял операцию по «зачистке». Эта очистительная стрельба шла и на улицах, и в замке Монтжуик. Меня взяли в порту, где я пытался греческим грузовым судном отправить во Францию нескольких своих генералов, привезли в Монтжуик и заперли на двое суток в камере без света, воды и воздуха. Первый свет, который я увидел после этого, был пламенем паяльной лампы. Фумеро вместе с каким-то типом, который говорил только по-немецки, подвесили меня вниз головой, и немец поджег на мне одежду. В его действиях чувствовался определенный опыт. Я остался нагишом, с подпаленными волосами по всему телу, и Фумеро сказал, что, если я не выдам место, где скрываются мои начальники, начнется настоящее развлечение. Я не храбрец, Даниель, и никогда им не был, но я собрал все остатки смелости, смешал с дерьмом его мать и послал его к дьяволу. По знаку Фумеро немец сделал мне какой-то укол, подождал несколько минут, потом, пока Фумеро курил и улыбался, начал основательно меня поджаривать своей паяльной лампой. Шрамы вы видели…

Я кивнул. Фермин продолжал спокойно, бесстрастно:

– Эти отметины – ерунда, хуже те, что внутри. Я выдержал под паяльной лампой час, а может, это была одна минута, не знаю. Но я сказал и имена, и фамилии, и даже размер одежды всех моих шефов и не шефов тоже. Меня выбросили в переулке в районе Пуэбло Секо, голого, обожженного, и одна добрая женщина подобрала меня и лечила два месяца. У нее коммунисты застрелили неизвестно за что мужа и обоих сыновей прямо на пороге дома. Когда я смог вставать и выходить на улицу, я узнал, что все мои начальники были арестованы и казнены через несколько часов после того, как я их заложил.

– Фермин, если вы не хотите об этом говорить…

– Нет-нет. Слушайте и знайте, с кем имеете дело. Когда я вернулся домой, мне сообщили, что и дом, и все мое имущество конфискованы правительством, и я теперь нищий. Работу найти не удалось. Чего было в достатке, так это дешевого вина – медленной отравы, которая разъедала внутренности, как кислота. Я надеялся, что рано или поздно оно подействует. Я хотел возвратиться на Кубу, к своей мулатке, и меня сняли с гаванского сухогруза. Даже не помню, сколько времени тогда просидел в тюрьме, ведь после первого года человек там теряет все, в том числе разум. Потом жил на улицах, где вы меня и встретили вечность спустя. Нас много таких было, бывших сокамерников, согалерников. Везло тем, у кого был кто-то или что-то, к чему вернуться, а мы, остальные, пополнили ряды армии обездоленных. Раз вступив в этот клуб, никогда уже не перестанешь быть его членом. Большинство из нас выходили только по ночам, когда никто не видит. Я сталкивался со многими подобными мне, но редко доводилось встретиться с ними во второй раз: уличная жизнь коротка. Люди смотрят на тебя с отвращением, даже те, кто подает милостыню, но это не идет ни в какое сравнение с тем омерзением, которое испытываешь сам к себе. Это как будто жить внутри мертвого тела, которое двигается, хочет есть, воняет, сопротивляется смерти. Время от времени Фумеро и его люди задерживали меня, обвиняли в какой-нибудь абсурдной краже или в том, что я лапал девочек у ворот монастырской школы. Очередной месяц в тюрьме Модело, побои, и снова на улицу. Я так и не понял смысла этого фарса, казалось, у полицейских есть определенный список подозрительных личностей, которых при надобности всегда можно задержать. Фумеро к тем порам стал уважаемым человеком, и однажды я спросил его, почему он меня не убил, как остальных. А он засмеялся и ответил, что есть вещи пострашнее, чем смерть. Что он никогда не убивает предателей, он оставляет их гнить заживо.

– Фермин, вы не предатель, любой на вашем месте сделал бы то же самое. Вы мой лучший друг.

– Я не заслуживаю вашей дружбы, Даниель. Вы с отцом спасли мне жизнь, и она принадлежит вам. Я сделаю для вас все, что в моих силах. В тот день, когда вы подобрали меня на улице, Фермин Ромеро де Торрес родился заново.

– Это ведь не ваше настоящее имя, правда?

Фермин покачал головой:

– Я его прочитал на афише на площади Аренас. Тот, другой – в могиле. Человек, который раньше жил в этом теле, умер, Даниель, хотя иногда он возвращается, в кошмарах… Но вы показали мне, как стать другим, и дали ту, ради кого стоит жить, мою Бернарду.

– Фермин…

– Не говорите ничего, Даниель, только простите меня, если сможете.

Он заплакал, и я молча его обнял. Люди стали на нас коситься, я отвечал им злобным взглядом, и они в конце концов решили нас игнорировать. По дороге домой у Фермина вновь прорезался голос:

– То, что я рассказал… прошу вас, Бернарде…

– Ни Бернарде, ни единой живой душе. Ни слова, Фермин.

На прощание мы пожали друг другу руки.